Be a little quieter

      Оглушительный звонок, последний в этом учебном году, безжалостно ударяет по ушным перепонкам. Сынмин жмурит глаза, мягко потирая виски, что прямо сейчас отдают ноющей болью.        — И не забудьте про задание на каникулы, — молоденькая учительница, красивая, стройная и пышногрудая, пытается перекричать оживленную толпу старшеклассников. — На первом нашем уроке я проверю, как тщательно вы готовились к математике. Хороших каникул.        Сынмин выходит из кабинета, не обращая на крики одноклассников никакого внимания. Хочется спрятаться под капюшон, заткнуть уши музыкой и пойти домой, чтобы свалиться на мягкую постель и наконец-то, черт возьми, отдохнуть. Он слабо улыбается себе под нос, немного потягиваясь и широко зевая, закрывая рот ладонью. Если ему повезет, мама даже согласится испечь яблочный пирог, и у него получится насладиться нежностью и вкусом любимого десерта.       Из открытого настежь окна доносится обратный отсчет, приближающийся к нулю. Сынмин останавливается и, ведомый потусторонними силами, подходит к стеклу, чтобы все рассмотреть. Выпускники. Молодые, счастливые и довольные. Полные жизни. Сынмин улыбается, бегая взглядом по их лицам, запоминая каждую морщинку, что образовывается в складках губ и около прищуренных глаз. Красивые. Скоро и он станет таким же. Взрослым и готовым к своей, самостоятельной жизни. А сейчас у него есть еще время получить удовольствие от беззаботных деньков.        Поправив лямки рюкзака на плечах, Сынмин неторопливо идет по пустынному коридору. Шторы колыхаются из-за сквозняка, двери в кабинеты приоткрыты, но внутри никого нет. За считанные минуты школа, весь учебный год оживленная и такая живая, обезлюдела.        Сынмину тоже пора домой, но расставаться с этим местом, хоть и на время, не хочется. То ли внезапная привязанность заиграла в сердце, то ли излишняя сентиментальность попала в глаза, удерживая в этих стенах и не позволяя ступить отсюда и шагу. Кончиком ногтя он проводит по шершавым стенам, морщась, но не останавливаясь. Ожидаемо неприятно. Но светлые полосы, идущие вслед за пальцами, завораживают.       Тяжелая рука, знакомая и досконально изученная долгими совместными ночами, опускается на плечо — Сынмин теряется и едва ли не выпрыгивает в окно, успевая лишь в последнее мгновение сдержаться и стоически остаться на месте. Он разворачивается, тут же встречаясь с ореховыми глазами, что насмешливо, но в то же время абсолютно счастливо смотрят прямо в его. Длинные ресницы трепещут из-за солнечных лучей, попадающих прямо на них, и Сынмин не может отвести пристального взгляда. Хочется наблюдать и впитывать красоту юного лица.       — Хэй, Сынмо, — наконец говорит Минхо своим мягким, округлым голосом — тихо, чтобы не нарушить момент мирного спокойствия между ними. — Что насчет последней воли уходящего в дальнее плавание?        И ухмыляется так по-плутовски и игриво, что Сынмин не может не растаять. Коленки глупо подгибаются, как у девчонки, впервые влюбившейся в мальчика из класса старше, а ладони бесконтрольно вздрагивают — мечтают прикоснуться к нежной, подростково очаровательной и неровной коже на лице, расположенном сейчас так близко к нему.        — И чего же желает моряк, покидающий любовь всей своей жизни? — оглядывается по сторонам, убеждаясь, что рядом никого нет, и обвивает руками чужую шею, притягивая ближе к своему плечу. Импульсивно и не так, как привыкли они вдвоем — не так, как обычно в этом нуждаются, но в данную минуту так необходимо и просто правильно. Минхо резко вздыхает, на мгновение напрягаясь, но, учуяв приятный и давно заевший аромат, расслабляется, почти что полностью повиснув на парне.        — Посидим на крыше? — бурчит что-то в шею, оставляя на нежной, покрытой мурашками коже слюнявые поцелуи. Просто мажет губами, касаясь изредка языком, и дразнится. Сынмин морщится, но не отталкивает и лишь тянет в предупреждении пряди волос. Они все еще в школе, в самом центре бокового коридора, куда могут прийти забывшие что-то ученики или бодрые учителя. — Это моя последняя возможность.        В словах звучит что-то незаконченное и неясное, словно Минхо лишь в последний момент успевает себя остановить, но Сынмин отмахивается от этого. Намного приятнее просто наслаждаться ощущением теплого тела рядом с собой.        — Если мы не поспешим, учителя и охранник вышвырнут нас отсюда раньше, чем мы отлипнем друг от друга.       — Ты бываешь таким занудным, — обиженно тянет Минхо, но послушно отстраняется, придерживая Сынмина за талию. — Какие у тебя планы на лето?       Минхо для чего-то хочет поддержать светскую беседу, пока они быстрым, но одновременно с этим тихим шагом пытаются взобраться на верхний этаж.        — Хён, держи меня за руку, пока мы сбегаем от вездесущего ока охранника, — мягко прерывает его Сынмин, хватая за пальцы. Они мягко переплетаются, почти инстинктивно, и Минхо оставляет нежный поцелуй на острых костяшках, после потирая мокрую кожу. Сынмин фыркает. — Почему тебе так нравится впитывать в мою кожу свою слюну?        Минхо не отвечает, смотря исключительно прямо и игнорирую насмешливый взгляд шоколадных глаз — Сынмин только сильнее сжимает небольшую ладошку в своих пальцах, с любопытством глядя на нее.        Уже через пару секунд они оказываются на третьем этаже, чуть более спокойные и расслабленные. Здесь — ветхая краска на стенах, шумные оконные ставни, болезненный сквозняк, а каждый шаг отдается чудовищным эхом — скрип подошв долетает до самого конца узкого коридора — но здесь все еще лучше, чем внизу. Безопаснее. Аккуратно толкая запертую на замок железную дверь, парни проверяют, есть там кто-либо сейчас или нет. Не поддается — остается каменной глыбой, что невозможно сдвинуть с места. Тогда Минхо, немного отчаявшись и воодушевившись окончанием учебы, со всей силы пинает прямо в ручку — сломанную, еле держащуюся, но пока еще живую.        Площадка встречает грохотом и жутким ветром, что поднялся внезапно, покачивая ветки деревьев и руководя каким-то своим, природным концертом. Сынмин вздыхает полной грудью, чуя в воздухе аромат свежескошенной травы и сырости, и осматривает пыльное пространство. Кроме них сюда вряд ли ходит кто-то из учеников, но отсюда часто слышны громкие шаги учителей и охранников, которые церемониться точно не станут. Скинут с крыши и уйдут, словно ничего не произошло.        Они садятся около двери, на плед, который принесли сюда еще в начале года и который за столько времени лишь чудом не покрылся плесенью. Он толстый и мягкий, словно облако, поэтому с синяками и ранами отсюда еще никто не уходил. Минхо блуждает руками по карманам, видимо, в поисках пачки сигарет, и Сынмин заинтересованно наблюдает за ним.        — Ты же бросил.        — Я много раз бросал, — равнодушно бросает в ответ, даже не поднимая взгляд.        Сынмин склоняет голову набок, поддевая пальцами чужой подбородок и вынуждая смотреть на себя. Царапает ногтем, чтобы утихомирить и немного расслабить.        — Хён, не злись на меня, ладно? Я просто переживаю, — говорит, мягко очерчивая линию челюсти и большим пальцем проминая пухлость верхней губы.        — Я не злюсь, Сынмо, — закатывает глаза, упрямо не пряча глаза, но тут же переводит тему: — Придешь на выпускную вечеринку? Будешь моим плюс один.        Сынмин отстраняется, как-то странно хмыкнув, и складывает руки на груди.        — Щеночек обиделся? — глупо спрашивает, начиная тыкать в чужие щеки и лоб, не раздражая, но пробуждая желание начать отталкивать чересчур активные руки.        — Мама, наверное, не отпустит.        — Почему это? — Минхо приподнимает брови, удивляясь. — Все нормально же было в прошлый раз.        — До нее дошли слухи, что в подвалах тогда травку курили, вот она и переживает. Как бы меня не заставили «онаркоманиться», — хмыкает, как настоящий проблемный подросток, но его голос все равно полон любви и нежности по отношению к матери. Даже если она переживает по всяким пустякам.        — Тетушке стоит переживать о том, чем ты занимался на втором этаже, пока никто не видел, — Минхо подначивает, лишь в последний момент уворачиваясь от летящей в его сторону ладони. — Не дерись, Сынмо. Будь послушным.        Сынмин краснеет и, в смущении отводя глаза, ближе притирается к чужому теплу.        — Ты тогда сказал мне, что ждешь особенный подарок на свой выпускной, — с толикой задумчивости произносит Сынмин, словно внезапно что-то вспомнив. — И сейчас я решил, что именно это будет.        — И что же?        Вместо ответа Сынмин приподнимается, чтобы нависнуть над Минхо и вжать его в каменную стену, на которую они все это время опирались. Правая рука застывает рядом с головой, пока пальцы левой проворно скользят по шее вверх, чувствуя, как работает чужая глотка. Кадык дергается, пока Минхо в смятении смотрит на своего возлюбленного.        — Сынмо?        — Хён, я решил, что пора внести новые краски в наши отношения.       После этого Сынмин сталкивается с чужими губами, ловя удивленный вдох, и аккуратно сминает их. Не стремится углубить его, наслаждаясь лишь этим целомудренным касанием, но позволяя чужим небольшим ладоням вцепиться в его кофту на талии. Позволяет хоть немного заземлиться. Сынмин сквозь приоткрытые глаза наблюдает за подергиванием длинных ресниц, за движением зрачков под сомкнутыми веками и запоминает столь полюбившиеся черты.        Первое касание языка принадлежит Минхо. Он нежно, будто спрашивая разрешение, смачивает чужую нижнюю губу, и Сынмин выпускает навстречу свой. Кладет широкую ладонь на покрасневшую щеку, удерживая в одном положении, и наконец разрешает им обоим окунуться в эти чувства полностью.        — Если госпожа Со придет к нам сейчас, нас с тобой скинут с этой крыши, — бормочет между поцелуями Сынмин, все еще стараясь сохранить остатки здравого смысла.        Минхо их подчистую сцеловывает.         — Если ты будешь упоминать эту сучку, когда мы с тобой обмениваемся слюной, то больше никогда ко мне не прикоснешься, — рычит, кусаясь и вырывая хриплые стоны.        — Уверен, что сам выдержишь?        — Это вызов? — его глаза вспыхивают предвкушением, которое заставляет Сынмина влюбиться в него лишь сильнее.        Прижимается еще раз к чужим губам, растворяясь и не находя в себе сил сопротивляться.       — Нет, малыш, это не вызов. Успокаиваемся и дышим.        Тяжело дыша, они прижимаются лбами и смотрят друг другу прямо в душу, выискивая все потаенные мысли и секреты. Их любовь, чувственная и искренняя, словно отделена от остального мира призрачной стенкой, дряблой и мутной. Все в этот момент кажется ненужным и бестолковым, бессмысленным. Лишь они одни на этой пустынной крыше. В совершенно пустой школе.        — В прошлый раз ты сказал, что меня нужно лелеять и любить, — немного отдышавшись, говорит Сынмин, ласково убирая выбившуюся челку за чуть торчащие милые ушки. Красные, как и всегда, когда им вдвоем удается побыть наедине.        — Да, помню. Ты тогда извивался и стонал подо мной, не так ли? — Минхо ухмыляется, слегка сжимая руками чужую талию, и, видимо, возвращаясь в ту сладкую ночь. — Был таким сладким и послушным.         Сынмин мстительно сжимает щеки под своими руками, вынуждая губы вытянуться бантиком.       — Так вот, малыш, — не обращая на неудобства Минхо никакого внимания, он продолжает, ближе притираясь к чужому торсу. Его колено вынуждает чужие бедра разойтись как можно шире, но ни один из них сейчас об этом не думает. — Я решил, что, пока мои руки больше твоих, — в подтверждение своих слов он переплетает их ладони, демонстрируя явную разницу в размере. В этот момент Сынмин выглядит таким самодовольным, что Минхо лишь ударить его хочется, — ты будешь таким же моим малышом, какой я — твой.        И целует во все еще сжатые губы, отвлекая.        — Твой подарок — вскружить мне голову поцелуями и сказать, что наши отношения могут быть только равнозначными? — Минхо скептически приподнимает бровь, когда его лицо наконец оставляют в покое. — Что и так было понятно?       Сынмин же лишь гаденько ухмыляется, так, что сразу становится страшно. Минхо сглатывает, ощущая предательское покалывание внизу живота, и хочет отползти от горячего маньяка подальше, но натыкается лишь на глухую стену.        Он в ловушке.        Пламя внутри него разгорается лишь сильнее.       — Нет, конечно. Еще я собираюсь тебе отсосать. Держи руки при себе только.        Правая коленка сдвигается на пару дюймов, давя точно в чужой пах. Резкий стон звучит до пошлого громко здесь, на школьной крыше, куда в любой момент могут прийти докучливые взрослые.        Адреналин в крови лишь делает этот момент слаще.        — Хочешь побыть главным? — шепчет Минхо, смутившись и слегка поерзав на месте. Сынмин долгие мгновения вглядывается в чужое лицо, стараясь увидеть любой признак несогласия, но в итоге замечает только нетерпение и спрятанное желание.        Ничего нового.        — Я и так буду главным сегодня. Как и всегда, — уверенно заявляет Сынмин, перенося обе руки на пышные бедра, спрятанные тканью классических штанов. — Тебе идет этот костюм.        — Мама хотела, чтобы я был главным красавчиком сегодня.        — Ты всегда главный красавчик, — Сынмин похлопывает мягкие ягодицы, сжимая ладони и вслушиваясь в рваный стон у своего уха. — Я же могу, да? Или тебя отпугивает вся эта антисанитария?       На этих словах он морщится, с презрением оглядываясь по сторонам. Минхо хмыкает, глядя снизу вверх в аккуратное острое лицо, и тянет его к себе для очередного поцелуя, невесомого и совершенно интимного.        — Мечтал заняться сексом на глазах у тараканов, — говорит наконец Минхо, стоически выдерживая болезненный щипок.        — Никаких сексов, пока у нас нет ничего для этого, — строго грозит Сынмин, приникая к манящей шее и оставляя пару мокрых следов — не кусает, даже если хочется до звездочек перед глазами. Сдерживается, потому что объяснить родителям такое будет невозможно. — И не тогда, когда ты можешь получить какую-нибудь заразу.        — Почему мы тогда просто не убежали к тебе домой? — бурчит Минхо, складывая руки на груди, но послушно откидывая голову, чтобы предоставить настойчивым губам больше места. Он не знает, куда деть чуть дрожащие руки, поэтому осторожно опускает их на пушистые волосы прямо перед своим носом. Гладит и усмиряет.        — Потому что тогда ты будешь захвачен мамой, а на меня забьешь, — чересчур равнодушно для столь обидных слов, но Минхо опускает это. Лишь давит на макушку, чтобы спустить ниже и заставить перейти на шумно вздымающуюся грудь.        — Сынмо ревнует к своей собственной матери? — игриво, но прерывисто бормочет Минхо и тут же, не сдерживая голос, стонет, когда зубы смыкаются на косточке ключицы. Останется след, который спрятать будет почти что невозможно. — Какой же ты сопляк.        — Ты сам виноват, ладно?        — Когда ты уже подаришь мне свой подарок? — недовольно канючит, утыкаясь взглядом в ясное небо. Солнце не слепит, спрятавшись где-то за их спинами, а облака сбежали куда-то вдаль, туда, где их никто не сумеет поймать.        Очередной укус, но уже ниже, прямо на груди, отрезвляет.        — Не отвлекайся, когда я пытаюсь доставить тебе удовольствие, — припечатывает Сынмин, поднимаясь и оставляя глупый поцелуй на щеке. Он и минуты не в состоянии прожить без маленьких касаний губами, словно это — его навязчивая идея: помечать и отравлять раздражающие слюнявые следы.        — Ты пытаешься довести меня до смерти от сексуального неудовлетворения. Мы с тобой сидим уже долгие часы, а твоя рука даже не оказалась в моих штанах, — Минхо продолжает ворчать себе под нос, незаметно урча от приятных и расслабляющих прикосновений, что дарят чужие пальцы и язык.        — Нетерпеливый, — бросает беззлобно, ровно, словно говоря что-то естественное и явное. Что не нуждается в подтверждении и что невозможно оспорить.        — Сынмо, детка, давай быстрее, — всё-таки не выдерживает Минхо, начиная подмахивать бедрами в поисках спасительного трения. Он закусывает губу, пытаясь сдержать разочарованный стон, когда это не приносит долгожданного спокойствия. Ткань штанов, что так привлекательно и соблазнительно облегала вкусные ноги, давит на вставший член, и Минхо на самом деле сожалеет, что надел сегодня именно их. — Пожалуйста, Сынмо.       — В прошлый раз ты говорил, что лучшая награда приходит после долгого терпения, не так ли? — шепчет на ухо, пока большие ладони всё-таки скользят вниз, повинуясь чужому желанию. Пальцы играются с небольшой пуговицей, расстегивая ее и показывая ткань нижнего белья, скользят по колючей молнии и грубо сжимают. — Почему молчишь?        — Сынминни, — на выдохе стонет, когда наконец получает долгожданную приятную стимуляцию. — Порадуй хёна, как хороший мальчик.        Минхо говорит не задумываясь, полностью отдавшись ощущениям и наслаждению, а Сынмин мешкается всего на секунду — его зрачки расширяются, затапливая всю радужку, а пальцы бесконтрольно мнут еще сильнее.        Сынмин только рад услужить возлюбленному и довести его до небес от удовольствия. Как послушный и правильный донсэн, разумеется. Требования старших же нужно исполнять.        Он расправляется с тугими штанами, быстро и не предупреждая, и стягивает их до колен, открывая больше доступа к бледной коже, покрытой мягким пушком светлых волос. Мило. Простые черные боксеры не скрывают явного возбуждения, а небольшое мокрое пятнышко заставляет рот наполниться слюной. Привлекательно и возбуждающе.        — Хён, — плаксиво и жалко тянет Сынмин, приникая к открытым губам напротив. Минхо уже выглядит таким разбитым и готовым на все, находясь в полной власти младшего, что не может не воздействовать на бедного Сынмина.       — Детка, — так же отвечает Минхо, но уже тише. — Давай, Сынмо.        Вместе со словами он самостоятельно спускает нижнее белье, отчаянно желая вырвать ноги из плена плотной ткани. Эрегированный член, красивый, длинный, но не особо толстый, тут же захватывается, попадая в плен теплой и слегка мозолистой ладони. Огромной. Выглядящей в этом месте так правильно, что Минхо просто не в состоянии отвести пытливый взгляд. Маленькие слезки скапливаются в уголках глаз, а Сынмин пару раз неловко проводит по всей длине, кончиком большого пальца собирая выступившую на головке смазку, а затем отправляя его в рот.        Минхо стонет громче прежнего, сквозь ресницы отслеживая каждое движение острого языка. Младший морщится, наверняка от горечи и солоноватости, и наконец смотрит на чужое лицо, в удивлении приподнимая брови.        — Почему ты уже выглядишь таким выебанным?       — Потому что я чертов девственник?        — Не ври мне тут, — Сынмин назидательно щипает чувствительную кожу чужого лобка, вырывая явное шипение. — Ты тот, кто забрал мою девственность.       — Но ты не трогал мой долбанный член своими шикарными руками.        — Оу, точно. Ты же кончил уже через тридцать секунд, как вставил мне.        — Кто бы говорил! — Минхо мстительно лягается, но его перехватывают за щиколотку, отводя ногу в сторону. — Кончил еще раньше меня.        Их перебранку прерывает цокот каблуков, из-за чего они моментально замолкают. Шум раздается до страшного отчетливо, вынуждая напрячься и пожелать исчезнуть, и туфли, наверняка ядерно-красные, острые, принадлежащие госпоже Со, пускают табун мурашек. Минхо тянется прикрыться, вернуть штаны и нижнее белье на место, чтобы, в случае их обнаружения, смерть была менее неловкой и смущающей. Но руки — те самые греховные руки, на которые он молится по ночам — останавливают его. Просто заставляют замереть, обхватив на удивление сильными пальцами чужие запястья и отведя их вверх, прямо над взлохмаченной макушкой.        К цокоту прибавляется скрипучий голос, и теперь в нем можно безошибочно узнать учительницу по географии — противную, надоедливую и излишне требовательную.        Минхо в страхе переводит глаза на металлическую дверь, что хоть и закрыта, но при должном усилии наверняка откроется и явит близорукому взору крайне постыдную сцену.        — Ты что творишь? Отпусти меня, — требует Минхо, стараясь быть как можно тише и все же вырвать руки из крепкой хватки.        — Когда-нибудь хотел получить минет в паре метров от этой сучки? Просто представь, как она взбесится, если узнает, — в глазах напротив вспыхивает подозрительный блеск, что пугает и возбуждает сильнее одновременно — Сынмин редко бывает таким азартным и ходящим по тонкому острию, но всегда выглядит сексуально и возбуждающе. Минхо с легким недоумением смотрит в них и лишь в последнюю секунду успевает закусить губу. Вместо звонкого стона вырывается глухое мычание — рука на его члене сжимается, потирая под чувствительной головкой и размазывая капли прозрачной смазки.        — Какого черта ты творишь, сопляк?        — Так что?        — Я не хочу, чтобы она узнавала! — в противовес своим словам, он начинает чуть активнее подмахивать бедрами, потому что руки, бывшие запретно активными еще мгновения назад, сейчас преступно бездействуют.        Цокот останавливается недалеко от широкой лестницы, ведущей прямо к ним. Крик снизу усиливается, и к нему в скором времени добавляется еще один, но уже более тихий и податливый. Госпожа Ли, учительница литературы и корейского языка, старается мягко успокоить разбушевавшуюся коллегу, что уже полыхает праведным гневом.        Здесь не слышно, о чем именно они говорят, да и двум парням, спрятавшимся прямо наверху, совсем не до этого.        — Решайся, хён. Мы либо продолжаем, либо одеваемся и сидим тихо.        Минхо покусывают губу в явном размышлении. Смотрит то на пол, словно может видеть сквозь слой толстого бетона, то на Сынмина. Пока не тянется пальчиками к чужому лицу и не притягивает его к себе, покрывая легкими поцелуями всю кожу. Ветер приятно холодит мокрые следы, и Минхо не выдерживает — целует прямо в пухлые губы, соприкасаясь языками.        — Поработай ртом.        Сынмин возобновляет движение рукой, полностью фокусируясь на возлюбленном и наблюдая за каждой, даже самой незначительной реакцией. Минхо закусывают губу — хоть им и было дано устное разрешение, ему все еще тяжело упасть в удовольствие с головой, поэтому младший решает уже действовать более решительно. Наплевав на качественную ткань школьных брюк, к которым он относился с особенной бережностью, он встает коленками на пыльный пол, полностью уходя с безопасного пледа. Хватается за бедра, приподнимая их и вынуждая Минхо сильнее лечь, когда все еще стоящий член оказывается прямо перед его лицом. В эту минуту все органы чувств просто отключаются, оставляя одно лишь желание — подарить неземное удовольствие, залюбить и довести до оргазма.       Он закидывает одну ногу себе на плечо, вынуждая приподнять поясницу и повиснуть над пледом. Минхо в ужасе раскрывает глаза, но тотчас же забывает о всяком возмущении — язык мягко облизывает головку, неумело посасывая её и выделяя слишком много слюны, что тягуче скатывается по стволу вниз.        — Давай, детка, — поощрительно шепчет сверху Минхо, ладонью зарываясь в чужие волосы. Не сжимая, не направляя, а лишь мягко перебирая пряди, периодически потягивая за них. — Так хорошо работаешь ради хёна.        Сынмин стонет, начиная медленно опускаться и размеренно дыша носом. Он поднимает глаза, чтобы запечатлеть столь соблазнительную картину старшего в памяти: тяжело вздымающаяся грудь; открытая тонкая шея, на которой неврически дергается кадык и по которой медленно стекает липкий пот, тут же высыхающий под действием холода; покрасневшие мочки ушей, чувствительные, что приятно перебирать между пальцами; приоткрытые губы, из-за которых видны очаровательные передние зубки, и глаза. Не сомкнутые, не смотрящие куда-то за спину или ввысь. Глаза, ореховые, глубокие, как бездна, завлекающие в себя, не отрываются от его, Сынмина, лица. Они глядят с такой любовью и привязанностью, что на момент становится просто тяжело — от той боли, что пронзает его грудь мелкими наконечниками стрел.        Сынмин утыкается носом в русые завитки. Вдыхает настоящий запах мужского тела, проводит языком, мягко стимулируя. Тихое, но мягкое мычание долетает до ушей, и он бежит рукой вниз, кончиками пальцев касаясь тонкой кожи яичек, чешет и, поднявшись, любовно целует.        — Ты близко?        — Еще немного, Сынминни.        Он не ждет. Продолжает то, на чем остановился, и решает немного подразнить старшего. Сухими пальцами гладит мошонку, чтобы достичь сухого колечка, что заставляет дернуться и лишь с усилием остаться тихим. Сынмин не стремится проникнуть — просто игриво обещает что-то большее потом, когда они будут в более удобном месте.        Внезапно Минхо весь напрягается, сжимая ладони на чужой голове и насильно заставляя оторваться.        Голоса, теперь уже спокойные и не такие взбешенные, раздаются совсем рядом. Создается ощущение, что между ними остается лишь одна единственная металлическая дверь, что либо спасет их, либо, наоборот, предаст, открывшись слишком легко.        — Я же говорю тебе, Чанха, школа давно опустела, — госпожа Ли, видимо, всячески старается отговорить коллегу от проникновения на пыльную крышу.       Металл мягко дребезжит, как если бы по нему пробежали острые ноготки. Сынмин, заставший каменной статуей, останавливаться не планирует, даже если потом его жестоко убьют за это. Громкий, в последний момент приглушенный ударом ладони стон угрожает выдать их и навлечь на себя учительскую кару.        — Ты слышала? Ёнсу, ты слышала?       — Это могли быть птицы, или лязг, или что-либо еще.        — Нет, Ёнсу, ты ничего не понимаешь.        Сынмин даже не думает пугаться, когда дверь жалобно скрипит под напором женских рук. Он продолжает то опускаться, то подниматься, не обращая на сжавшие его волосы ладони никакого внимания. Чужие ноги бесконтрольно подрагивают около его тела, бесшумно упавшие с широких плеч, прямо в такт толчкам, с помощью которых госпожа Со пытается отворить дверь. Сынмин сжимает яйца, мизинцем касаясь тугого ануса, а второй рукой гладит низ живота — воздействует на все чувствительные точки расплавленного тела.        Минхо кончает со сдавленным вздохом сквозь губы — в этот же момент госпожа Со неубежденно, но устало говорит:       — Видимо, дверь заклинило. Там действительно никого нет.        — Я же говорила. Идем, нас уже все ждут в баре.        Голоса раздаются все тише и тише, пока вовсе не замолкают.        — Какой же ты ублюдок, — плюет Минхо, тяжело дыша и пальцем размазывая по чужому милому лицу свою сперму, что не попала в рот.        — Тебе понравилось. Зато до конца жизни вспоминать будем.        — А если бы она вошла?       — Зато ты бы умер удовлетворенным.        — Ненавижу тебя.       Сынмин цокает, доставая из рюкзака влажные салфетки и наскоро вытирая старшего, помогает одеться и привести свой внешний вид в порядок.        Горький поцелуй прилетает в губы.        — Если дверь на самом деле заклинило, ты полетишь вниз.        — И я утащу тебя с собой.        — Я сам за тобой прыгну.        Они подходят к самому краю крыши, с радостью наблюдая за тем, как синий автомобиль покидает стоянку для учителей, а вслед за ним — потрепанный белый.        — Наконец-то госпожа Ли смогла увести отсюда эту мегеру, — говорит Сынмин, притягивая к себе несопротивляющегося, уже разморенного Минхо.        — Как думаешь, они спят?       — У них же семьи есть.        — У нас тоже, но это никого не останавливает.       Сынмин бьет по чужим ягодицам, вырывая сдавленный смешок, и тянет к выходу на третий этаж.        — Пошли уже. Не чувствуешь, как холодает?       Минхо кивает.        — Так какие у тебя планы на лето?       — Ты серьезно? — Сынмин оборачивается на него, приподнимая бровь. — Решил поддержать светскую беседу?       — Мне действительно интересно, придурок.        — Планирую наслаждаться тобой, пока ты не стал совсем старым и не начал учиться в университете.        — Тогда как тебе идея потрахаться на заднем дворе госпожи Со, когда её не будет дома?       — Ты такой отвратительный, — Сынмин морщится и уже не реагирует на чужие подначки.        — Вообще-то это была твоя идея! — чересчур радостно для пропитанных упреком слов восклицает Минхо, когда они проходят по лестнице на второй этаж.        — Веди себя тихо.        Минхо фыркает, не впечатленный, но закрывает тему.       И если в кабинете географии под номером двести тридцать два в учительском столе будет лежать клочок бумаги, терпеливо дожидающийся концы каникул и своего адресата, он не имеет к этому никакого отношения.        «Спасибо, что мало ели каши в детстве. Было бы жаль прерывать тот восхитительный отсос на крыше»