Школа чародейства и блудовства

За окном льёт как из ведра, но это нисколько не портит картину пейзажа, тусклый свет солнца, едва пробивающийся сквозь плотные, серые тучи, лёгкая осенняя прохлада и два совершенно не дружных студента Хогвартса, которые уже столько лет сидят в одном и том же купе одного и того же вагона Хогвартс-экспресса. Слизеринец и гриффиндорка каждый год, каждый семестр, каждый год ездят в одном купе Хогвартс-экспресса в полной тишине, просто сверля друг друга взглядом и источая ощутимую в воздухе неприязнь, такую привычную для двух враждующих факультетов школы чародейства и волшебства. Почему же они сидят в одном вагоне? Почему не предпочтут пересесть к своим однокурсникам или друзьям? Всё просто — это своего рода игра, тест на выдержку, пять часов напряжения, в течении которых нельзя ни выйти, ни отвлекаться, только ехать вдвоём и бросаться колкими фразами в адрес друг друга. Да, безусловно это дурость, но это стало своего рода традицией, их личной забавой, хотя из них двоих только Джослин было забавно в этой ситуации. Возможно они уже и не ненавидели друг друга как ровно четыре года назад, когда она впервые зашла в стены этого злополучного купе, возможно они уже были кем-то вроде друзей, а может могли быть и чем-то большим? Определенно, но стоит ли игра свечей? Монотонный стук колес поезда, шум осеннего дождя, такой успокаивающий и приятный, едва доносящийся до их ушей гул болтовни студентов Хогвартса единственные звуки в их вагоне, между ними висит только всепоглощающая тишина и наложение, такое ощутимое, как и холодный воздух в пространстве купе. Данбар сидела, небрежно раскинувшись на всё свободное сиденье так, словно всё в этом купе принадлежало ей, в том числе и Нил Абрам Джостен, бесстрастный взгляд голубых глаз, похожих больше на цвет туманного озера, был устремлен в слегка запотевшее из-за контраста температур окно, длинные каштановые кудри пушились и ниспадали на её ровное и спокойное лицо, как монолитная плита. Её форма как и всегда с иголочки, идеально выглаженная мантия с эмблемой гриффиндора, бросающейся в глаза, как цвет браслетов в больнице, не сильно прикрывающая стройные бедра юбка плиссировкой хорошо смотрелась на ней, как и всегда. Как всегда, мать его. На стекле пальцами она выводит надпись «Я ненавижу тебя», уверенная, что благодаря этому ребяческому жесту Джостен отлипнет от своей занудной книжонки, которую он читает уже почти час, Джослин точно отмерила ровно сорок восемь минут, и наконец-то обратит свое внимание на неё. И она оказалась как кстати права. Собственно как и всегда. — Всё гриффиндорцы такие странные или только у тебя привычка общаться надписями на стекле? — лениво поднимая скучающий взор голубых глаз на свою попутчицу, слизеринец наконец-то отвлёкся от старых, порядком пожелтевших от долгих лет пыльного содержания в запретной секции страниц книги и нарушил тишину. Ответ не последовал, Данбар лишь бесстрастно пожала плечами, мол «а мне откуда знать» , и стала выводить новые слова, значение которых Нил пока не понял, так как фраза была не дописана, а он пока плохо разбирал испанский, который начал учить буквально полгода назад. — Если бы ты так ненавидела меня, как говоришь, то не стала бы сидеть со мной в одном купе. — проворчал он хриплым от долгого молчания голосом, его кажется задели за живое эти её слова, которые она слишком часто повторяла в его адрес, и что самое удивительно, так это то, что она говорила эту фразу ему, только ему. — Тебе стоит признать, что я тебе нравлюсь, Данбар, в этом нет ничего постыдного. — О, ты не прекращаешь удивлять меня, Нил Джостен, в тебе оказывается столько яда.. — усмехнулась Джослин, выходя последний слог последнего слова в фразе, которую она так старательно чертила пальцем по запотевшему стеклу. Он хотел было сказать что-то едкое, привычное их манере общение, не грубой, но язвительной, как у заклятие друзей, но его острый и внимательный взгляд зацепился за испанские писанины на стекле, некоторые буквы подтекали, почти смазались, но ему удалось перевести фразу. Что-то внутри слизеринца как-то странно кольнуло, дышать будто стало тяжелее, словно кислорода в ветающем воздухе стал гуще, а атмосфера давила. Вначале шло — «te odio,», а к ней шло дополнение более красноречивое, объясняющее все эти долгие взгляды и ежегодные поездки в одном вагоне — «pero eso no significa que no quiera chuparte.». В его бестолковой голове эхом отдавались все слова, которые она когда либо говорила ему, осознание било по его рыжей голове словно мигрень, как он мог быть таким слепым глупцом? Он и сам ловил себя на том, что часто стал искать её взглядом в переполненных студентами коридорах, в общем зале, и кого искал? Её — гриффиндорку с отвратительным характером, которая вместо «я тебя люблю» скажет «я тебя ненавижу», её — упертую, грубую и порой раздражающую его до судорог спинного мозга. Он точно повредился головой за то короткое лето, которое он провел в чужой стране, думая об этой несносной девчонке, из-за мыслей о которой у него скоро начнется чесотка. Сидя напротив слегка ошарашенного Джостена, она довольно улыбается, уголки ее губ опускаются в ехидной, невероятно кривой ухмылке, столь характерной для нее. Его ярко-рыжие волосы растрепаны, и Нил смотрит в одну точку на полу, пытаясь осознать то, что только что вывалила на него Джослин, то, что она сказала, ошеломив его, как ливень в зиму. На плотном стекле вагона до сих пор написаны заветные слова, от которых Нила пробирала дрожь, до бешеного биения сердца, до мурашек, бегущих по его напряженной спине. Она всегда говорила все прямо, что ей нравилось, а что нет, и Джостен привык к ее молчаливому, давящему присутствию, к тяжелому осуждающему взгляду, к ее прямоте, грубости и высокомерию, он привык к Джослин, мать её, Данбар. И это его бесило, бесило и привлекало его одновременно, как мотылька на огонь, который как правило всегда обжигает крылья и падает вниз. Стук колес поезда и тихий, едва слышный гул других учеников Хогвартса были единственными звуками в вагоне, эта тишина не казалась неприятной или гнетущей, нет, скорее, наоборот, уютной и умиротворяющей. Это было так странно. Слизеринец и гриффиндорка сидят друг напротив друга, оба ощущая этот магнетизм, это неведомо откуда взявшееся притяжение, это вожделение..И как ни странно они оба не хотели этому противиться, это казалось таким правильным, таким приятным.. Медленно поднимая взгляд на все еще задумчивое выражение лица слизеринца, мозг которого казалось никак не прошел стадию загрузки после ее слов, и вставая со своего нагретого места, Джослина нависла над ним, над Нилом который впервые после ее слов поднял взгляд на нее пристальные, изучающие голубые глаза. Он молча смотрит на нее, словно ожидая, что она что-то скажет, что-то сделает, а она молча, медленно наклоняется к нему, словно грозовая туча, тянущаяся по небу. Ее губы в миллиметрах от его губ, искусанные и такие манящие, такие желанные. — Решайся, да или нет, Джостен..? — низким и мрачным шепотом почти у самых его губ бормочет гриффиндорка, уже заранее зная ответ, но все еще желая получить его от Нила, услышать, как он произносит заветное «да», и с жадной яростью завладеть его губами в сладком поцелуе, таком желанном и долгожданном, который ощущается как эйфория, как чистое безумие и наслаждение. В этот момент мир для Нила, казалось, замедлился до почти болезненной остановки. Его взгляд был прикован к Джослин, ее лицо находилось всего в нескольких дюймах от него, а ее слова все еще звучали в его ушах. От ее близости и напряженности момента у него кружилась голова, и он был не в состоянии сформулировать какие-либо связные мысли, его язык разом показался таким тяжелым, неповоротливым, а в горле стало сухо. Он искал в ее глазах хоть какой-то намек на колебание или сомнение, но все, что он видел — это знакомую решимость, тот же вызов, к которому он привык. Но здесь, сейчас, в этом чувствовалось что-то новое, что-то похожее на искренность. — Да..— прошептал Нил едва слышно, опустив затуманенный, горящий взгляд на её пухлые, розовые губы, слишком влекущие чтобы отвести от них глаза. Ей не нужно было повторять это дважды, Нил даже не успел осознать, как быстро и резко она прижалась губами к его губам, запечатлевая их в жадном поцелуе, полном недомолвок, ненужных вопросов и подавляемого желания. Тонкие, длинные пальцы Джостена невольно потянулись к ней, запутались в ее каштановых кудрях и притянули ее за шею, как будто он хотел полностью стереть все пространство между ними, быть к ней как можно ближе. Это тот самый магнетизм, который они оба не могли или, скорее, не хотели игнорировать. Она целовала его так, словно отвоевывала жизни их обоих, как будто она не целовала его, а жалила, прикусывая и без того искусанные губы Джостена. Язык без колебаний скользнул в глубину его рта, властно, нагло, в её грубой манере, заставив Нила задохнуться от чувств, которые захлестнули их обоих подобно волне цунами. У слизеринца кружилась голова, казалось, весь мир начинался и заканчивался ее губами, такими нужными, такими грубыми и такими необходимыми. Их поцелуи набирали невообразимые обороты, колено Данбар плавно скользнуло вверх, вжимаясь в мягкую обивку сиденья прямо между бедер Джостена и он не смог сдержать тихого вздоха наслаждения, от этого прикосновения по спине у него побежали мурашки, его бедра инстинктивно сжали ее острую коленку, ища большего контакта, желая получить больше её прикосновений, под его одеждой стало жарко. Её рука, преграждавшая Нилу любой путь к отступлению, сильно вдавилась в спинку сиденья прямо рядом с головой этого рыжеволосого паршивца, и в этом чувствовалось ее давление, ее властность и головокружительное желание, в котором он тонул, как в море. Их поцелуй был грубым, нетерпеливым, как будто они слишком долго сдерживались, совсем не таким как в фильмах, в сопливых магловских мелодрамах, идущих по телевизору, он был более интимным, более горячим. Сбивчивое дыхание обоих, рваные, агрессивные поцелуи, звук соприкосновения влажных губ, тихие вздохи, перешептывание студентов за дверями вагона, окна которого запотели от того, как душно и жарко стало в вагоне. Вот и все, они оба перешли черту, когда бросали друг в друга саркастические замечания, когда молча смотрели друг на друга, прокручивая в голове, как приятно было бы прикоснуться к влекущим губам в голодном, полном желания поцелуе. Теперь пути назад не было, но ни Нил, ни Джослин не хотели этого, они хотели друг друга здесь и сейчас, прямо в вагоне Хогвартс-экспресса, куда любой мог войти и застать их за более развратными вещами, чем этот безумный и сводящий с ума поцелуй. Внутри них все кипело, казалось, что это годами сдерживаемое желание только усугубляло их положение, одежда стала так неприятно ощущаться на их телах, воздух, казалось, вышел из их легких, и они играли в эту игру, вытягивая кислород друг из друга. Ее пальцы крепко сжали его серебристо-зеленый слизеринский галстук, не позволяя ему оторваться от ее губ, даже если бы он захотел, как будто он был нужен ей как кислород. Его бедра сжимали ее колено, создавая непроизвольное трение во время их интимного, безумно соблазнительного поцелуя, словно запретный плод из райского сада, легкие, греховно сексуальные вздохи и стоны наполняли пространство купе вагона. То, как грубо и неистово они целовались, было таким порочным, таким сексуальным, что внизу ее живота завязался приятный тугой узел желания, от которого по спине побежали мурашки, а одежда стала так неприятно липнуть к их телам, от чего им захотелось поскорее стянуть ненужную им в этот момент форму. В этом яростном сплетении языков, в этом безумном танце губ время, казалось, застыло, остановилось, и это не имело значения, все, что имело значение, — это чувство эйфории от каждого прикосновения их губ, от каждого затаенного дыхания, это ощущение, будто электрические разряды пробегают по коже от их поцелуев, так неистовый и наполненный чисто животным желанием, от которого кровь в их жилах закипала, как вулканическая лава. Нил не знал, как долго они смогут продолжать в том же духе, звуки их прерывистого дыхания и сдавленных стонов заполняли замкнутое пространство. Его разум был затуманен, единственной ясной мыслью, приходящей в его голову, было: еще, больше, сильнее. С большим трудом Данбар смогла оторваться от припухших и покрасневших губ Джостена и прильнуть к его тонкой бледной шее, начав терзать бледную, молочного цвета кожу слизеринца укусами и засосами, которые точно вызовут наводящие вопросы у друзей Джостена: С кем он был? Когда успел? Кто она или может он? Сдавленный, слабый вздох сорвался с искусанных губ Нила, когда она оставила смазанный поцелуй на его кадыке, провела своим скользким и таким горячим языком от его вытянутой шеи к уху, жадно прикусывая мочку уха. От этих жарких и трепещущих развратных козней Данбар, Нил откинул голову назад, позволив затылку коснуться спинки стула, и его губы приоткрылись в немом стоне. — Черт, Джостен, как же ты развратно сейчас выглядишь, ты точно никогда не пробовался на роль порно-актера..? — хрипло, между поцелуями, пробормотала она, не прекращая покрывать влажными поцелуями его шею и ключицы, оставляя на его коже яркие, красные засосы, которые еще долго напоминали бы ему, с какой страстью он отвечал на неистовые ласки гриффиндорки. Нил был готов поклясться чем угодно, что если она продолжит эту грязную игру в том же духе, то он кончит еще до того, как успеет снять брюки, и, в конце концов, она даже по-настоящему к нему не прикасалась, он возбудился только из-за поцелуев, которые могла подарить ему только она и никто другой. Дыхание Нила стало резким, прерывистым, у него кружилась голова, и он изо всех сил старался сохранять рассудок, но каждый поцелуй, каждое покусывание Джослин посылали по его телу волны удовольствия. Он чувствовал, как его брюки становятся все теснее, как член болезненно трется о грубую ткань уже успевшего намокнуть нижнего белья и брюк, как выпуклость в районе паха становится опасно заметной ее зоркому глазу, а трение о ее колено только усиливало эту пытку, но просто не мог остановиться, это чертово трение хоть немного помогало ему избавиться от напряжения в штанах, из-за которого он не мог нормально думать, не то что думать, ему было тяжело связать и пару слов, слишком тяжело. — Джослин, Мерлин, не медли..— видеть горделивого и самодовольного Нила Абрама Джостена в таком состоянии, когда его губы горели от ее нещадных поцелуев, когда вся его шея была покрыта красными пятнами и глубокими отметинами от ее зубов, когда он дрожал, а его звучный, хриплый голос был едва громче шепота, было невероятно приятно для Данбар, он выглядел именно так, как она себе представляла в своей самой грязной фантазии. До безумия довольная ухмылка появилась на ее губах с опущенными уголками вниз, такая знакомая ей и такая привлекательная, что слышать, как слизеринец просит гриффиндорку о чем-то едва слышным шепотом, было забавно и слишком возбуждающе, чтобы она могла отказать ему. Ничего не говоря и не прерывая зрительного контакта с его затуманенными похотью голубыми глазами, она убрала колено и ладонь с мягкой обивки сидения, на котором сидел Джостен, и начала плавно, мучительно медленно опускаться на колени перед слизеринцем, не в силах больше сдерживаться и выносить его мольбы, от которых у неё внутри все горело. Её властные и наглые ручонки легли на его колени, разводя их пошире, чтобы она могла поудобнее устроиться между ними, со стороны это выглядело чертовски грязно, извращенно и одновременно превосходно. Его вырвал из раздумий оглушительно громкий звук расстегивающейся молнии брюк и ощущение теплых рук Данбар на бугре между ног, он сдавленно застонал, осознав, что она намеренно надавила там, где, казалось, все горело от желания. — Ты не такой уж крепкий орешек, а, Нил? — прошептала она томно, испытывающе, прикасаясь губами к его бедру через казавшуюся теперь тонкой ткань брюк, это заставило его вздрогнуть и податься вперед, устав от ее игр, ее издевательств и мучительно сладкой пытки. — Ты еще и такой нетерпеливый. Не зря говорят, что все слизеринцы — грязные извращенцы..— он крепче сжал руками сиденье, пытаясь удержаться на ногах, ухватиться за что-нибудь, потому что знал, что это будет для него пыткой. Слова, слетавшие с ее губ, были как масло в огонь, разжигали у него желание и досаду одновременно. Он слышал, как его сердце стучит в ушах, а голова кружится от желания. Он знал, что ему предстоит долгий, мучительный путь с этой девушкой. — Черт, пожалуйста..— прошептал он хриплым голосом, глядя на неё снизу вверх молящим, отчаянным взглядом. — Не заставляй меня умолять. Мерлин, как он сейчас выглядел чертовски сексуально, с растрепанными рыжими волосами, ниспадающими на его влажный от стекающего пота лоб, с прикушенными губами, припухшими от поцелуев, как самое дорогое произведение искусства, которое нельзя купить ни за какие деньги. Данбар лукаво улыбается, словно в ее голове созрел безумный и интересный план, и медленно стягивает с Джостена и без того расстегнутые брюки вместе с боксерами вниз по бедрам, заставляя его прерывисто вздохнуть, нахмуриться и прикрыть свои очаровательные голубые глаза. Когда его мешающая одежда с тихим шорохом спадает вниз, или, скорее, когда она сама опускает его брюки до щиколоток, ее горячие, влажные губы касаются его бедер, явно предвещая бурное наслаждение. Он откидывает голову назад, смачивая свои пересохшие и потрескавшиеся губы влажным языком, которые ей так нравится, его губы приоткрываются в беззвучном стоне, и из его горла вырывается хриплый, приглушенный стон, который звучит как музыка для ее чувствительных ушей. — Оказывается твой голос приятно звучит, Джостен, — горячо шепчет Данбар, обжигая влажную кожу бледных бедер Нила, которые уже начали дрожать. Внизу его живота приятно тянет, слишком приятно, и он даже не представляет, какие у нее сейчас мокрые от возбуждения трусики, ведь она уже мысленно раздела его догола и трахнула во всех позах, которые только существуют. — так вот, что нужно было сделать чтобы услышать что-то приятное из твоих уст..Как забавно, mon chérie — Слишком медленная, diablesse. — инстинктивно переключаясь с одного языка на другой, сипло шепчет в полубреду медноволосый чистокровный, прикусывая до выступающих на губах капелек крови. Ее слова только еще больше заставляют его погрузиться в бесконечные мысли, Джослин видит эту картину, и внутри у нее все горит, она хочет слышать: громче, больше, несдаржаннее, чтобы все могли слышать его голос, полный удовольствия, и смущаться до тех пор, пока у них не покраснеют уши. Ее влажный язычок скользит вверх по бедру к тому самому месту, где все ноет и горит, его внушительный размеров член болезненно пульсирует от каждого ее уверенного и дразнящего прикосновения, а его желание взять ее за волосы и поторопить растет с каждой минутой ее промедления. — Твою мать, Джослин..Je vous prie.. — с трудом переступая столь важную для слизеринцев гордость, умолял он хриплым голосом, ему нужно было больше и нужно было это сейчас. Ее губы послушно переместились на внутреннюю поверхность его бедра, покусывая и дразня нежную кожу, зубы задели чувствительную плоть, оставляя следы и укусы, которые будут заметны в ближайшие несколько дней. От одной только мысли о том, что там могут быть эти отметины, у него закружилась голова. Из-за сухости в горле он то и дело громко сглатывал вязкую слюну, которая совсем не смачивала его бедное, истерзанное громкими стонами горло, ей нравилось видеть, что он больше не может этого выносить, нравилось видеть, как действуют на него ее поцелуи и укусы, он выглядел слишком горячо, когда он в отчаянии и возбуждении. Оторвавшись от его бедер, её хищные голубые глаза скользнули по проделанной ею работе, по его искусанным бедрам, на которых и единого живого места не осталось, по слегка растрепанной рубашке, успевшей помяться из-за интенсивности её напора и блаженно прикрытым глазам, и она удовлетворенно улыбнулась, наслаждаясь открывшимся видом. Времени оставалось мало, поезд проезжал через тоннель, а значит скоро они будут в Хогвартсе, ей бы очень не хотелось, чтобы их беспокоили в то время, когда ее рот будет занят более важными делами. — Постарайся не шуметь и наслаждайся процессом, Джостен.. — с предвкушением пробормотала она, склоняясь над стоящим колом членом слизеринца, который пульсирует и требует к себе внимания, и она даст ему внимание прямо сейчас. Громкий, ничем не заглушенный стон внезапно озарил вагон Хогвартс-экспресса, словно раскат грома, Нил крепко сжал каштановые кудри своей попутчицы между пальцами, зажмурив глаза и напрягшись всем телом. Ее горячие, пухлые губы обхватили головку его члена, создав вакуум, от которого он чуть не кончил, но изо всех сил держал себя в руках. Она, не сводя глаз с искаженного от удовольствия лица Нила, обвела горячую плоть Джостена своим влажным, скользким языком, заставляя его задыхаться от удовольствия и желания. Грязный, извращенный причмокивающий звук, задыхающиеся стоны слизеринца, его всхлипывания и вздохи, стук колес поезда, гомон учеников Хогвартса, шум дождя — все это было так будоражаще, сама возможность того, что кто-то может застукать их таким образом. Его беспокойный взгляд то и дело метался к двери купе сторонам, как будто он ожидал, что кто-то может ворваться в любой момент, но все, что он мог видеть и о чем мог думать, это Джослин, то, как её голова интенсивно двигалась вверх-вниз, то как она вбирала в рот всё больше и больше, то как её язык описывал круги вокруг ствола его органа, то как ее глаза с жадностью были устремлены на него. — Джослин..— задыхаясь, пробормотал он осипшим и сорвавшимся от ее ласк голосом. — Постой, постой, мы..нам надо..ох, Мерлин! Кто-нибудь может войти сюда и.. Что бы он ни говорил, о чем бы ни думал, его пальцы все еще сжимали ее волосы, давили на затылок, давая понять Джослин, что он явно не хочет заканчивать это. Она проигнорировала его вразумления, которые на самом деле были ложными, что бы он ни говорил, он имел в виду совсем другое, когда говорил нет — это означало «да», когда просил остановиться — требовал продолжать, когда отталкивал её — он представлял, как возьмёт её во всевозможных позах и местах, где только ему заблагорассудится. Данбар крепче сжала его бедра, оставляя красные полоски от ногтей на бледной, нежной коже слизеринца, и глубже взяла его в рот, заставляя его стонать громче, слаще. Нил, который секунду назад, почти задыхаясь, просил ее остановиться, сильнее надавил на ее затылок и сам непроизвольно начал двигать бедрами, глубже толкаясь в ее податливый, горячий, влажный рот, готовый принять это с таким желанием, с каким он хотел проникнуть: глубже, быстрее, сильнее. Его пальцы поудобнее собрали ее каштановые локоны в тугой хвост, удерживая ее голову и не давая ей сдвинуться с места, в то время как его член грубо и быстро проникал в ее рот, заставляя ее тихо стонать и посылать вибрации по возбужденной плоти. Боже, как хорошо она выглядела с его членом во рту, на коленях, такая горячая и сексуальная. Его губы плотно сжались в тонкую ниточку, затем распахнулись в беззвучном стоне, от ощущения жара её рта, шероховатости языка и приятной скользкости, в то время как он запрокинул голову и откинул назад свои рыжие волосы, прилипшие ко лбу, вспотевшему от того, как горели их тела. Он изо всех сил проникал в ее рот, сжимая ее волосы и грубо притягивая ее ближе, как можно ближе, тугой узел в области живота болезненно закручивался особенно в такие моменты, когда его взгляд падал на то, как его член то плавно, то грубо погружался в её рот. Громкие стоны, протяжные и полные удовольствия вздохи заполнили все пространство, вульгарные, грязные, причмокивающие звуки, которые еще больше возбуждали и ее, и его. За окном уже мелькали деревья, озера, птицы и другие красивые пейзажи, которые могли привлечь внимание каких-нибудь зазевавшихся студентов школы чародейства и волшебства, но перед глазами Нила был только один пейзаж и самый соблазнительный в мире — Джослин Данбар, стоящая на коленях перед его широко раздвинутыми бедрами, податливо принимающая его так глубоко, что он мог чувствовать каким узким было ее горло, в то время как это зрелище делало ее похожей на чертову статую богини в музее. Он молился всем знаменитым волшебникам, Мерлину, Салазару Слизерину, боже упаси, Годрику Гриффиндору, и всем, кому только мог, чтобы никто не вошел в этот чертов обшарпанный вагон и не помешал ей так хорошо отсасывать у него без малейшего смущения. Поезд внезапно начал замедлять ход и остановился. Сердце Нила бешено заколотилось в груди, дыхание участилось, и он почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. — Поезд... что-то не так, Джослин, — хрипло простонал он, пытаясь достучаться до неё. — он останавливается..кто-нибудь может в любой момент..— хриплое, сбивчивое бормотание Нила было таким возбуждающим и сладким, что ей было не важно что он там бормотал, всё что было важно — это то, как он стонал, извивался, теряя контроль и желая получить долгожданную разрядку. Ее кудрявые волосы были растрепаны уже осмелевшим пальцами слизеринца, вязкая слюна, смешанная с предэякулятом, стекала по подбородку, пачкая его бедра и пол, и, черт возьми, это выглядело безумно грязно, порочно и восхитительно, слишком хорошо, чтобы быть взаправду. Приятная истома была близко, слишком близко, и Нил несдержанно застонал, делая более глубокие и резкие толчки в ее горячий и податливый рот, желая получить еще больше удовольствия. Низ его живота приятно заныл от неистового экстаза, когда она полностью взяла в рот весь его член, почти уткнувшись носом в его рельефный торс. Резкая, крупная дрожь пронзила все его, жар охватил все тело Джостена с головы до ног, намеренно задерживаясь внизу живота, в причинном месте. Громкий, хриплый стон Джостена, последний толчок, и оргазм накрыл его волной, от которой он едва не захлебнулся, горячая плоть слизеринца резко сокращается и трепещет у нее во рту, изливая вязкую белую сперму ей прямо в горло. Данбар, как хорошая девочка, проглатывает все до последней капли и лениво открывает рот, высвобождая чувствительную плоть из тугого, горячего плена. Хватка пальцы Нила в ее волосы ослабевает как и все его тело, он обессиленно откидывается на спинку стула, ему все равно, что поезд уже остановился, что почти все уже вышли, что его штаны и боксеры все еще спущены, а одежда в беспорядке. Все, что его сейчас волнует, — это то, как греховно она выглядела с измазанными его спермой губами, растрепанная и разгоряченная. — А ты оказывается, такой паникер, Джостен. — облизывая губы и слизывая солоноватую вязкую жидкость, озорно пробормотала Данбар, поднимаясь с колен. Его удивляло то, как ей удалось так быстро прийти в себя? Он ещё даже не соображал, когда она резко и бесцеремонно впилась в его губы жадным, требовательным поцелуем, а затем так же быстро прервала поцелуй, поправляя одежду и отходя к раздвижной двери купе вагона. — Приводи себя в порядок и иди в школу, иначе тебя точно исключат за ненадлежащий школьный вид. Пытаясь отдышаться, он провел рукой по своим растрепанным, темно-рыжим волосам, восстановить контроль над сердцебиением и мыслями оказалось не так легко как он думал. Ее спокойное поведение, резкие перепады, этот её чертов порыв..это одновременно приводило в бешенство и впечатляло. Он не мог понять, как она могла так беспечно относиться к тому, что только что сделала, эта гриффиндорская сучка просто взяла и бросила его без штанов, обессилено сползающего вниз по сиденью в этом сраном поезде. Подло. В ее стиле. Черт, и он не мог не согласиться, что его тянет к Данбар как магнитом. — Черт бы тебя побрал, — процедил он в след уже ушедшей попутчицы, спешно натягивая на себя брюки, и нервно застегивая молнию на брюках, на случай если дотошный контролер решит зайти в купе и проверить остался ли кто-то в поезде. Хорошее начало учебного года, который с первого дня дал понять, что год будет многообещающим. — Будь ты проклята, Джослин Данбар.