Кайен

"Твои волосы цвета первого снега" Когда Молвин шёл по коридору факультета, казалось, что свет приглушается. Он двигался плавно, никуда не спеша, будто воздух вокруг него становился мягче, плотнее. Его волосы — тонкие, лёгкие, почти серебряные — спадали на ворот пальто, цеплялись за ресницы, переливались в отблесках тусклого света, как первый снег в декабре. Тот, что выпадает неожиданно — хрупкий, несмелый, почти невидимый, но заставляющий сердце замереть. Никто не решался подойти ближе. Кроме Блса. Он наблюдал издалека, будто ждал подходящего момента, чтобы нарушить хрупкое равновесие. "Слепят встречных водителей" Позже, уже в темноте, Блс сидел в своей машине у тротуара и курил. Сквозь стекло он видел, как Молвин вышел из корпуса, остановился, чтобы застегнуть пальто, и поднял лицо к небу. В этот момент мимо проехал автомобиль, и свет фар на секунду озарил его профиль. Блс почти щурился — слишком ослепительно. Не от фар. От него. От этого странного свечения, которое не зависело ни от фонарей, ни от отражений. Это был свет изнутри. Яркий, холодный. Ужасно живой. И от него действительно хотелось отвернуться, как от слишком резкого зимнего солнца. Но он не мог. "Ты — лучшая жопа на факультете" На лекциях Блс всегда садился рядом. Незаметно, но целенаправленно. Он не делал записей, только рисовал в тетради какие-то странные фигуры. Иногда смотрел в сторону — на Молвина, сидящего ровно, как по линеечке, аккуратного, как музыкальный аккорд. Строгая рубашка, ровная осанка, идеально выгнутая спина — Блс любовался этим с каким-то тёплым и немного нахальным интересом. Он знал, как звучат разговоры студентов за его спиной, и знал, что половина факультета завидует ему просто за то, что он может быть рядом. Он не говорил этого вслух, не в этот момент. Но где-то внутри была простая, уверенная мысль, как печать: «Ты — лучшая жопа на факультете». И, наверное, не только на факультете. Во всей чёртовой жизни. "Ты — гордость своих родителей" Иногда Молвин задерживался допоздна. Сидел в библиотеке до самого закрытия, окружённый старыми книгами и тишиной, как будто он сам был частью её. Всё в нём было правильным: манеры, слова, движения. Он никогда не позволял себе громкого смеха, глупой шутки или резких жестов. В нём чувствовалась дисциплина — и не насильственная, а внутренняя. Он был построен из тишины и достоинства. Его трудно было представить плачущим. Или злящимся. Он был таким, каким родители хотят видеть своего ребёнка. Гордостью. И в этом было что-то далёкое. Что-то одинокое. "Да, я сверкаю как бриллиант 25 карат" Блс был полной противоположностью. Он врывался в пространство — как звук, как вспышка, как музыка на максимуме. Яркие куртки, звонкий смех, жесты с размахом. Его замечали, его любили или ненавидели, но равнодушных не было. Он мог носить рваную майку с блёстками и чувствовать себя королём. Он не притворялся — он просто был собой. Сверкающим, беспечным, громким. И только Молвин, казалось, умел смотреть сквозь этот блеск. Видеть больше. Но даже тогда Блс продолжал сиять — назло, наперекор, потому что не умел по-другому. «Я сверкаю как бриллиант 25 карат» — не хвастовство, а просто факт. Просто правда. Его правда. "Я вылетаю на одну из местных автострад" Решение пришло внезапно. Блс ждал его у выхода с факультета. Не с цветами, не с речами, не с планом — просто с ключами от машины и взглядом, полным электричества. Он не говорил ни слова. Просто открыл дверь и посмотрел. Молвин сел. Тихо, не спрашивая, куда. Блс резко тронулся с места и вильнул на дорогу. Окна открыты. Ветер хлестал по лицу. Они мчались сквозь город, будто за спиной пылал пожар. Всё, что они не сказали за месяцы — отступило, растворилось, обнулилось. "Плотный ряд машин, двадцатка на бензин" На выезде из города поток стал густым. Красные стоп-сигналы светились впереди, двигались как огненная змея. У Блса почти не осталось бензина, но он не собирался тормозить. Это был не побег — скорее, удар сердца. Желание не стоять. Не ждать. Ехать, пока горит. Молвин молчал, глядя в окно. В этой тишине не было неловкости. Она была похожа на музыку, которую никто не включал, но она звучала где-то внутри. "И я давлю на газ!" Когда перед ними открылся пустой отрезок трассы, Блс резко ускорился. Машина вырвалась вперёд, как выпущенная из рогатки. Всё дрожало — капот, руль, пальцы. Он не думал. Не о скорости. Не о том, что будет завтра. Он просто давил на газ, потому что чувствовал, что всё, что важно, — рядом. В пассажирском кресле, в потоках света, в этом миге, который они не удержат, но который останется с ними навсегда.