The blackest day

      Михримах не спрашивала Рустема, взаправду ли то был яд, когда он встал на колени, грозился его выпить, коли такой супруг был не нужен, и почти сделал это, если бы не её рука, остановившая его.       Она почти об этом и забыла, проживая первые дни брака в недоумении, однако с ужасом осознала, что паше удалось вызвать в ней страх при виде загадочной жидкости в маленькой стекляшке, когда же его смерть, на самом деле, была бы лучшим исходом для неё.       Небось, её супруг, в прошлом свинопас, ликовал. И Михримах не нравилось, как близок к ней был изо дня в день, как будто она не дочь повелителя мира, а..       Его жена. Всего-навсего.       Не его госпожа.       ...В ней рос его ребёнок. Рустем паша рад, матушка рада, повелитель — тоже. Все топчутся вокруг единственной дочери султана Сулеймана, как будто будущее династии лежало в её животе.       Михримах подозревала, что она больше пешка, а ребёнок — тому доказательство. Её заставила мать, и даже такой отец, как у неё, не спас её от чувства безысходности и страха перед увядающей молодостью в руках нелюбимого.       Гладя живот одной рукой, султанша держала в другой стекляшку, похожую на ту, что держал её супруг в тот день. С огромным рвением желала избалованная душа вернуть ту власть, которая ушла от неё вместе с невинностью.       Рустем всегда спал чутко. В вино лекарша велела Михримах добавить снадобье, чтобы лучше спалось: султанша сухо пожаловалась, что Рустем паша дурно спал. Того после ужина сразу и разморило, вино вперемешку со снадобьем едва позволило паше добраться до хаммама, а после — в постель.       Михримах долго думала, что предпринять. В конце концов, руки паши были обмотаны в крепкий лён и привязаны к колонне, что заставило её ухмыльнуться. И вправду, спал как убитый.       — Рустем.       Он едва очнулся, толчок в плечо наконец прервал крепкий сон. Паша взглянул на супругу, силуэт которой слабо освещал свечи, и попытался дёрнуться: он лежал в уязвимом положении, руки запрокинуты вверх, связанные.       Рустем привык не доверять. Он чувствовал, что ему неудобно, но не думал, что Михримах задумала что-то неладное. Султанша юна, избалованна, но...       — Тебе ещё не страшно?       В её голосе проскальзывало веселье, пока Рустем всё ещё пытался отойти от крепкого сна, который ему был не свойственен.       — Почему я связан, — Рустем пытался дёрнуться ещё раз, однако от того, как сидела близко Михримах, он почувствовал её округлый живот и остановился.       Она пожала плечами, наблюдая за стойким лицом супруга. Паша не знал, что и думать, в то время как его тело ощущало слабость, а голова — недоумение.       — Госпожа...       — Был ли то яд тогда?       Они молча смотрели друг на друга. Рустем задышал чуть быстрее, пытаясь понять, что за «тогда», затем пытался пошевелить руками.       — Никах, — мягко напомнила она, ухмылка оставалась на законном месте.       Михримах нравилось чувство, которое она испытывала. Власть.       Глаза паши метнулись к её животу. Язык едва слушался.       — Я не врал, — Рустем опомнился. — Ради Вас, я...       — Я хочу, чтобы ты его выпил сейчас, — голос султанши стал громче.       Паша услышал, как сердце застучало в его груди, когда рука его супруги поднялась выше и блеск стекла наконец пробудил его сознание.       Когда его руки снова попыталась выбраться из узла, Михримах хихикнула, ка девочка.       — Уже страшно? — и следом, она открыла колбочку.       Михримах не нравилось вселять страх. Не была она жестока. Вовсе нет. Обессиленна, возможно, более слаба, чем когда-либо.       Она потянулась к его подбородку, однако тот вздрогнул.       — Моя госпожа, развяжите, — прозвучало сильнее: неужели Рустем паша боялся? Своей супруги? Неужто верил, что она была способна на такое.       — Только после того, как позволишь мне закончить то, что не закончил ты.       Рустем быстро все понял. Он дёргался из стороны в сторону, пытаясь вразумить супругу.       Это усложняло задачу заставить это выпить, однако не в этом был смысл. Наконец, она села на его бёдра — и тот замер. Желание сбросить беременную султаншу было сильно, однако в этом случае он тоже труп: вряд ли «папенька солнца и луны» простил бы такое.       Их глаза встречаются, Рустем вновь попытался что-то молвить, но закончилось всё это тем, что Михримах влила ему жидкость в рот, от которой тот начал в ужасе плевать.       Поспешно покинув его тело, султанша отчеканила, уже без улыбки:       — Не было тогда яда. И в этот раз его нет, не плюйся ты так. Но я не обещаю, что его не будет.