Шах мат ты

…А на доске такая ситуация:

Ничего нельзя вернуть назад,

А на доске такая комбинация,

Что меня спасёт твой нежный взгляд…

У всех проблем одно начало… Персона царская скучала. Император сидел на совещании, где снова обсуждали новые государственные проблемы. Благодаря годам практики, Николай I виртуозно научился показывать заинтересованность в том, что ему было кристаллически безразлично. Вот и сейчас он с упоением слушал рассказ министра о важности пересева пшеницы на три дюйма глубже для более плодородного урожая. — Я с Вами полностью согласен, граф, — вдумчиво, с пониманием дела произнес император. В голове у него прыгала обезьянка и кушала бананы. Ему хотелось только одного — хоть на секунду перестать решать вопросы государственной важности и почувствовать себя обычным человеком. Ему этого очень не хватало. В голове само собой всплыл образ шефа жандармов Третьего отделения. Он скорее всего также погружен в работу с ног до головы и, наверное, тоже подумывал о том, как здорово было бы отдохнуть. — Нам нужно сосредоточить свое внимание на добыче подземных ископаемых. Треть угольных шахт пришло в упадок и… Император внезапно выпал из собственного потока мыслей, зацепившись краем уха за слова говорящего. — Ну, конечно! Вы совершенно правы, граф, — как-то очень воодушевленно произнес правитель, поднимаясь со своего места. — Шахты — наше все. А на этом совещание закончено, встретимся через неделю. Николай I направился к выходу из зала. Министры, не ожидавшие такого внезапного поворота, успели лишь приоткрыть рты в немом шоке, но дверь уже хлопнула, оповещая о том, что император покинул помещение. Государь, чем-то очень воодушевленный, направился по уже наизусть выученному маршруту к кабинету шефа жандармов Третьего отделения. Ему не терпелось встретиться с Бенкендорфом. Да, Николай I никому не признается, но только с графом он мог позволить себе такую слабость, как побыть самим собой. А сейчас он нуждался в этом как никогда. Когда ему грустно, радостно или просто скучно, он направлялся к нему. И чем бы тот не занимался, Бенкендорф всегда уделял внимание своему императору. И Николаю хотелось верить, что граф это делал, не только из-за долга и возложенных на него обязанностей, но и потому что ему самому нравилось проводить с правителем время. Дверь скрипнула, объявляя о прибытии нежданного гостя. Бенкендорф оторвал взгляд от какого-то важного документа. — Ваше Величество, какими судьбами? — граф отложил перо и поднялся с места. — Александр Христофорович, как Вы смотрите на то, чтобы сразиться со мной на жестоком поле битвы? — воодушевленно произнес император. — Скептически, — нахмурил брови Бенкендорф. — Вы с честью прошли столько сражений, и отказываете мне в небольшой битве на шахматной доске? — как-то удрученно спросил правитель. Бенкендорф, до этого не понимающий, что вообще происходит, наконец осознал, о чем просит его император. — Николай Павлович, из меня плохой игрок в шахматы. Боюсь, Вы заскучаете. — Не говорите глупостей, граф, — вернул прежнее игривое настроение император. — Главное не как играть, а с кем. Мужчина тяжко вздохнул, провожая глазами спину государя, которая почти скрылась за дверью. Эхом, отражаясь от стен, приглушенно прозвучало: «отказы не принимаются».

***

Они сидели за небольшим столиком, в мягких бархатных креслах друг напротив друга. Фигуры уже были расставлены на доске и только ждали начала игры. — Начинайте же, граф, — подал голос император. — Первым ходить должен не я, — глухо ответил Бенкендорф. — Я сделал первый ход, когда позвал Вас сюда. Теперь Ваша очередь, — ухмыльнулся правитель. — Как скажете, — граф никак не мог понять, шутит ли император, или говорит серьезно. Игра началась. Сейчас они по разные стороны клетчатого поля. Верные союзники превратились на время сражения в заклятых врагов. У каждого задача — одержать победу, завладеть территориями, подчинить себе. Нешуточная битва, в которой неминуемо будут жертвы, интриги и вихрь эмоций. Бенкендорф совсем не удивлен, что императору понравилась эта игра. Они как будто перенеслись на настоящее поле битвы, чтобы сразиться не на жизнь, а на смерть, только, чтобы определить победителя. Только вот стоит ли того выигрыш? — Рокировка, — Бенкендорф с выверенной точностью передвинул фигуры и перевел взгляд на правителя, ожидая его действий. — Прикрываете короля без надобности, но подставляете под удар ладью — одну из мощнейших Ваших фигур? Как-то это легкомысленно. Странные рассуждения Николая Павловича заставили мужчину по новой взглянуть на доску. — Это всего лишь ладья. Она нужна, чтобы охранять покой короля, быть верным слугой своей стране и правителю, — безэмоционально произнес граф. — Никому нет дела до её чувств. Есть только долг. — Вы жестоки к своим шахматным подчиненным, Александр Христофорович, — император прожигал взглядом графа. — Что ж, будь по-Вашему. Напряжение нависло над ними, погружая на какое-то время все помещение в тяжелое молчание. Солдаты начищали оружие до блеска, готовясь по велению короля напасть на врагов. Тяжелая битва, которая не щадила никого, продолжалась. Бенкендорф замечал, как правитель хмурил лоб, как нервно поправлял манжеты и крутил запонки. Эта игра значила для него явно больше, чем могло показаться на первый взгляд. — Ваш слон снова напал на мою королеву, — внезапно усмехнулся император. Статная женщина брезгливо оглядела нападавшего и лишь поправила свою корону, не страшась быть убитой. — Ваша королева всегда встает у меня на пути. Я ничего не могу с этим поделать, — пожал плечами граф. Николай Павлович как-то странно посмотрел на своего подчиненного, чуть дольше задерживая на нем взгляд, но ничего не ответил. Их сражение продолжалось. Казалось, они потеряли счет времени, передвигая мраморные фигурки по деревянной доске. Офицеры скрестили мечи, безжалостно нападая на извечных врагов. — Вы что, готовы пожертвовать всем, чтобы спасти эту пешку? — Бенкендорф непонимающе посмотрел на императора. — Иногда одна пешка может быть дороже целого государства, — как-то туманно произнес правитель, не сводя глаз с графа. В голове у мужчины пронеслось: «Это он о ком?» У него пересохло в горле. Дышать почему-то стало труднее. Николай Павлович, как ни в чем не бывало, сделал следующий ход. Конь встал на дыбы и угрожающе сверкнул черными глазами. — Александр Христофорович, Вам шах. И через два хода мат. Мне кажется, я победил, — надменно произнес самодержец, по-детски радуясь происходящему. — Вы так уверены? Я могу отдать ладью и шансы сравняются, — указал на фигуру граф. — Но тогда Ваш король останется совсем один, — через какое-то время произнес император, почему-то поменявшись в лице. — Но так у него будет хотя бы шанс спастись, а в будущем возможно и одержать победу, — не понимая, к чему ведет правитель, ответил Бенкендорф. — А если он не хочет спасаться такой ценой? Что, если вкус победы потеряется без того, с кем можно её разделить? — в голосе чувствовались нотки какой-то странной горечи. Император давно уже не смотрел на доску, он по привычке прожигал взглядом мужчину, ища на его лице ответы на сотню невысказанных вопросов. — Государство должно быть превыше чувств, — убеждая скорее себя, чем Николая Павловича, произнес граф. — Каждый должен знать свое место. Будь то пешка или король. И я свое знаю, — неожиданно вырвалось у мужчины. — Но Вы забываете, что пешка может стать кем угодно, стоит только мне захотеть, — продолжил их странный диалог император. На секунду Бенкендорфу показалось, что они вовсе и не играли никогда. На самом деле они просто разбирали по кирпичикам стены, которые возвели очень-очень давно, дабы защитить себя от ненужных никому чувств. Все это теперь стало каким-то бутафорным и неправильным. Солдаты бросили оружие и посмотрели на своих королей. Для чего все это? Столько жертв и сил было потрачено ради чего? Ради того, чтобы двое людей разобрались в своих чувствах? А если один без другого просто жить не может… что же получает победитель? — Шах и мат, — прошептал император, нависая над доской, с желанием сократить расстояние между ним и Бенкендорфом. — Похоже Вы все-таки проиграли, граф. — Я не боюсь поражения, Ваше Величество. Меня страшит только Ваше презрение, — пронеслось у него в голове. Где-то на задворках сознания промелькнула запретная мысль о том, как губы императора касаются его, завлекая к себе в ловушку, золотую клетку опасных эмоций. — Есть вещи, в которые заведомо проигрываешь, даже не начиная игру. А есть вещи, в которые легче и правильнее проиграть. Ведь победа не сулит ничего хорошего, — все с тем же холодным спокойствием произнес Бенкендорф, отгоняя причиняющие боль мысли. В глазах императора вспыхнул огонь. Не этого он ждал от своего подчиненного. Не смирения, не принятия. Он хотел борьбы. Но Бенкендорф слишком верный, слишком правильный, чтобы пойти против и что-то пытаться доказывать. Казалось, Николай Павлович все мысли графа читал по глазам, все видел. И от этого кровь закипала в венах. — То есть Вы готовы проиграть, даже не желая попробовать? — с нажимом спросил император. — Я готов сделать все, что мне прикажет Его Величество. Николай Павлович одним резким движением снес фигурки с шахматной доски и вышел из помещения, оставляя графа один на один со своими мыслями. В этой игре они снова проиграли оба. — В следующий раз лучше лото принесу, — эхом прозвучал голос Бенкендорфа в пустом зале. Граф резко встал и направился вслед за своим императором. Что-то щелкнуло внутри него, и он понял, что пути назад уже не будет. Бенкендорф хотел довести игру до конца. Сделать последний свой ход. Но он не успел даже выйти из помещения, как в дверях столкнулся с Николаем Павловичем. Тот уже более спокойный посмотрел на него изучающе, как будто никогда раньше не видел. Это протянулось долгих несколько секунд. — Кажется, я все же проиграл Вам, Александр, — почти шепотом произнес император. — Еще тогда, при восстании. Он притянул его за лацканы мундира. Грубо. Резко. Так что при столкновении у обоих на мгновение вышибло воздух из легких. Бенкендорф задохнулся, он силился сделать вдох и, как ему казалось, смог только спустя столетие. Воздух огнем обжег легкие. Граф судорожно сжал императорский мундир, его пальцы побелели от напряжения. Он чувствовал себя утопающим, а Николай I был его якорем в мире живых. Они стояли и смотрели друг на друга так, будто до этого никогда не видели. Пожирали лица друг друга взглядом. Если бы сейчас кто-нибудь оказался рядом с ними, то подумал бы, что они застыли навеки словно соляные столпы близ Содома. Бенкендорф утопал в глазах своего императора. Повелителя, который мог управлять не только его телом и разумом, но и душой. Сердце графа принадлежало ему. Навечно. Навсегда. Император скользнул огненным, потемневшим от страсти взглядом по тонкой линии губ своего подчиненного. Он не думал о том, что будет потом. Не думал ни о чем, кроме желания, когда грубо притягивал графа к себе и сминал его холодные губы под своими горячими. Крепость пала. Солдаты сложили оружие, а главнокомандующий армии «противника» снял доспехи, чтобы показать свою полную капитуляцию.