FREEFALL

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

      Полуподвальное помещение дыхнуло из открытой двери в лицо Чану едким сигаретным дымом и встретило вырвавшейся, будто рычащим зверем, громкой музыкой. — Сегодня был только первый день в LA. — Он сразу же привлёк внимание, перекрикивая чей-то речитатив на фоне. — Придурки, чем вы тут занимаетесь? Я вас час пытался найти. Нихрена даже стаффу не сказали.       Бан Кристофер Чан был вне себя от злости, когда вместе с сотрудниками отеля и другими мемберами, они открыли очередной по счёту номер — номер Хёнджина — и убедились, что пропали без вести трое из семи. Ему повезло, что хёнджиновский ноутбук всё ещё работал в эконом-режиме всё это время, и на экране был адрес тату-салона, куда, собственно, он и приехал, чтобы угомонить беглецов. — Крис… Да мы, это… Просто решили отметить «взятие крепости» SOFI. — Сквозь дурную улыбку протянул пьяный вдрызг Хёнджин, который развалился с задравшейся майкой на кожаном диване, расслабленно закинув руку под голову. — Чтобы не палиться, мы даже сняли тату-салон, чтобы никто не видел, как мы отмечаем. Это была идея Джи, — гордо за друга и соратника хмыкнул Феликс. — Кто бы нас тут искал? А тут и музычка, и всё остальное! — Я! Я бы вас искал! Всё никак не можете угомониться из-за толпы? — Даже черти в угольных глазах Чана были поглощены его чёрной бездной. — Это было совершенно безответственно с вашей стороны! — Бля… Крис… Там сто-о-олько, — мечтательно протягивал слова Хёнджин, — горячих цыпочек было… У меня весь концерт член стоял колом. До сих пор яйца болят… — Где Джисон, наше гениальное отродье?       Феликс, опрокидывая очередную стопку привезённой из Латинской Америки текилы, под гулкие басы музыки, слизал прямо со стола начерченную, как кокс, белую полоску соли и закусил лаймом. Судорожно скривившись от поступившей на рецепторы кислоты, он указал пальцем на кушетку, куда едва падал свет единственного включенного торшера, мигающего почти что в унисон громким битам андеграундного тату-салона. — Хёнджин только вот закончил новый партак Джи, — всё ещё отплёвываясь от вкуса, сказал Феликс и запил это всё парой больших глотков «Короны». — Он отрубился после третьей бутылки пива. — Скажи, круто получилось? Я такой эскиз клёвый ему по-быстрому набросал! «SOFI» — кал-ллиг-р-рафично, — слово давалось с трудом, и он пьяно хохотнул с самого себя, — а ниже буквы «LA» с небольшими крыльями, прям как у нашего ангела Фи-илыкса.       Гаденькая улыбочка Хёнджина не осталась незамеченной. Кому, как не ему знать, в каком месте у Феликса крылья, образно говоря. Напускной экранный образ рушился в один миг, как только тот заходил за кулисы или выключались камеры — грубый матерный поток с австралийским акцентом тут же прорывался, как и его бас во время того, когда ему было необходимо сделать эгьё. И это ещё не учитывался его шопоголизм, алкоголизм, курение травки и игромания. И кинки у него специфичные, один из которых он стал применять во время тура, распыляя воду изо рта на сцене, как из пульверизатора, в сторону толпы. Хотя за кулисами он бы, мило улыбаясь, сплюнул кому-нибудь в рот напрямую. — Вообще-то, — Феликс негромко отрыгнул себе в кулак, ехидно посматривая на Хёнджина, — татуха совсем беспонтовая, можно было бы и прикольней сделать. Но, главное, что Джисону понравилось. — Нашёлся, бля, эксперт! — Хёнджин подхватил диванную подушку и только чудом, пытаясь попасть в Феликса, не сбил ею со столика гранёную бутылку текилы.       Чан мог наблюдать за их играми и перепалками бесконечно, если бы не второй день концерта и ситуация в целом. — Ты сделал ему татуировку в этом всём?.. — Банчан запнулся и скрестил руки на мощной груди, пытаясь взять эмоции под контроль и не размазать на красивых лицах мемберов красно-фиолетовые пятна. Он медленно, будто впервые, осмотрел помещение. — В этой антисанитарии?       Найдя источник звука, он подошёл прикрутить громкость на минимум и вернулся к своим неугомонным мемберам. — Я понимаю ваш настрой, но вы не могли подождать хотя бы один день? Серьёзно? — Да чего ты завёлся? Чего такой скучный, хён? Старость в голову ударила? «О-о-о… Пошёл прогресс, наконец-то», — подумал Чан. — «Хоть более уважительно — «хён»…» — Ну, так! — подхватил Феликс. — Я смотрю, вы напрашиваетесь? Феликс? Особенно ты, Хёнджин. Ты же знаешь правила. — Да, но… — Он опустил взгляд в пол.       Бан Кристофер Чан знал Хёнджина, как облупленного, но из-за всей этой суеты в туре, кажется, он совсем упустил из виду перемены в нём, скачки настроения и тревожность. Только сейчас, прокручивая в памяти последние месяцы, он смог выцепить всё это. — Твою мать! — Выругался себе под нос Чан, запрокидывая голову к тёмному потолку. — Сейчас мы просто хотели повеселиться и отметить распроданный на целых два дня SOFI стадион. Один из самых престижных!       Феликс разумно решил притвориться ветошью, запустив очередную игру на телефоне, от греха подальше. Он ещё был трезв, по сравнению с Хёнджином, чтобы лезть на неприятности, пытаясь оправдаться. Лучше было бы просто извиниться, забрать спящую пьяную тушку Джи и поехать обратно в отель. Но если Хёнджин хочет продолжить препирательство — пусть потом сам разгребается.       Хёнджин же, встретив нечитаемый взгляд Чана, подобрал себя на диване и сел ровно, нервно сложив руки на коленях. Былую развязность и так и хлещущие из него дерзость и самоуверенность, будто рукой сняло. Чан медленно подошёл и, засунув руки в карманы, навис над ним, ожидая продолжения его монолога. От такого молчаливого давления в его личном пространстве Хёнджин буквально стушевался, смотря куда угодно, только не на Чана. — Крис… — Он неуверенно откашлялся. — Чан-хён, три месяца прошло. Накопилось столько мусора в голове за это время… Да и… Сам знаешь.       Он боялся сказать прямо, но Чан понял, что имеет в виду Хёнджин. Прошло уже три месяца после их сессии, которая была сразу же после съёмок клипа «Escape», когда они провели двое суток, меняясь ролями. «Один раз в Теме — навсегда в ней» — так и у них двоих. Это вызывает зависимость, и её отсутствие ощущается очень остро. Иногда Тема — только ради удовольствия, иногда — для компенсации чего бы то ни было, снятия напряжения, но в основном — отпустить себя, дать себе свободу, будучи в полной безопасности. Из-за отсутствия нормальной личной жизни, страдали многие мемберы. Одноразовые связи были всегда бомбой замедленного действия — от такого быстро устаёшь, и молодой организм всё это время сгорает в собственном соку. БДСМ стал идеальным выходом накопившейся страсти, накопившейся энергии, снятия напряжения как для Чана, так и для Хёнджина.       Чан хмыкнул, понимая, что весь этот акт непослушания был банальным спектаклем, направленным на то, чтобы вывести его из себя, чтобы привлечь его внимание. Как и тот факт, что он оставил на виду адрес этого тату-салона. Он хотел, чтобы их нашли. Бесстрашный манипулятор… Если бы Хёнджин не был пьян, он бы, вероятно, и не признался Чану о своём состоянии, чтобы не отвлекать от насущных проблем, с которыми они то и дело сталкивались во время тура. Но лучше так, чем Хёнджин бы чуть позже полноценно дропнулся.       Он достал руки из карманов и, взяв хёнджиновы ладони в свои, переложил их с его колен в стороны, параллельно бёдрам, не встретив ни малейшего сопротивления — абсолютная покорность, «зелёный свет». Плохо было одно — Хёнджин пьян, хоть и пытается держаться сейчас бодрячком. — Хёнджин, — голос Чана выровнялся и был спокоен, — ты же знаешь, что так никто не просит. И ты сейчас пьян…       Феликс, скосив на них любопытный взгляд и оторвавшись от игры, едва слышно присвистнул и забился чуть глубже в обивку, пытаясь слиться с интерьером.       Хёнджин обречённо и чуть обиженно выдохнул, когда Чан, внезапно, повернул голову в сторону блондинистой макушки, блестящей под скудным освещением. — Ликс, сколько он выпил?       Ладони Хёнджина, вжатые в кожаную обивку, нервно дёрнулись из-за понимания, что от ответа его напарника сейчас зависело слишком многое. — За всё это время, — Феликс призадумался, — пять стопок текилы и две бутылки «Короны». С его-то метаболизмом, он трезвеет за считанные минуты. Завидую, — он почти прошипел.       Давление с рук Хёнджина пропало, а Чан выровнялся, что-то обдумывая.       Фоновая музыка в плейлисте прекратилась, и повисло физически ощутимое тяжелое молчание. Чан посмотрел на запястье — стрелки на циферблате дорогих часов неумолимо приближались к трём часам утра. Ситуация катилась в неизвестном направлении, и только спящий на кушетке Джисон понятия не имел, что вокруг него происходило. Хёнджин первым прервал молчание своим тихим: — Хён. Прости. — Что? Ещё раз повтори.       Хёнджин замялся, виновато закусил нижнюю губу, но собрался и ответил. — Мастер, простите. Я… Я со всем этим не вовремя. Надо было Вам сказать раньше. Я не хотел создавать проблемы во время тура.       Чан положил грубую ладонь на подбородок Хёнджина и поднял его лицо к себе. — Хотел, Хёнджин. Ты хотел этого.       Констатация факта звучала максимально двусмысленно, как и было на самом деле, отчего у Хёнджина скрутило, где-то в солнечном сплетении, из-за чувства вины, оттого что не смог потерпеть, что использовал такую грубую манипуляцию ради получения желаемого. — Прости, что не заметил твоё состояние раньше. Нужно было больше уделить тебе внимания в это время.       Хёнджин готов был заскулить от того, что будто бы заставил Чана — Мастера — извиниться перед ним, тогда как алкоголь, всё ещё горящий в венах, твердил ему обратное — что это Чан должен был сейчас стать перед ним на колени и умолять о прощении за его чувство брошенности. Трезвый рассудок в этот момент отсутствовал напрочь, чтобы оценить ситуацию должным образом, но Хёнджин смог вовремя прикусить себе язык, чисто интуитивно, ощущая свою неправоту. — Посмотри мне в глаза. — И, встретив под затрепетавшими ресницами чернильные влажные глаза, продолжил. — Ты же понимаешь, что я не могу просто так оставить сейчас то, что вы учудили?       Больно стукнуло осознание, что он только что мог всё усугубить. Хрен с теми штрафами перед компанией за нарушение режима, за побег, за распитие алкоголя в рабочие, столь ответственные дни, тем более в таком количестве. Он может потерять расположение Чана и их совместные сессии, насовсем — что и будет наказанием. Хуже не придумаешь. Хёнджин попытался отвести взгляд, но Чан грубо дёрнул его за подбородок, заново приковывая внимание к себе. — Я жду ответа.       Аура такого Чана была тяжелее гробовой плиты, которая неумолимо вдавливала в рыхлую землю. И Хёнджин, под Его влиянием, медленно соскользнул с дивана на колени перед Его расставленными ногами, что больше было сродни свободному падению при прыжке с парашютом, где-то там, внутри, обозначая свою принадлежность и покорность, как и признание вины перед командой, перед Чаном, что поставил под угрозу репутацию и проведение второго дня концерта, устроив свой собственный. — Да, Мастер. Я понимаю. Я признаю, что поставил под угрозу всех и всё.       Он знал, что его накажут. Но самое худшее — это ждать наказания, не знать, что его ждёт, при столь высоких ставках. Чан мог быть очень жесток, и у него была прекрасная фантазия, очень многогранная. Шея затекала в таком положении, майка стала неприятно липнуть к похолодевшей спине, страх медленно подкатывал к горлу всё это время, пока не ухнул в желудок, когда Чан произнёс: — Ликс, перетащи нашего «гения» на диван. Сейчас.       В широко распахнутых глазах напротив, Чан считывал нечто, на грани паники и принятия надвигающейся бури. Перед ним был загнанный в угол зверь, но который готов принять неизбежное. Он не сопротивлялся. Это был чистый секс и кайф — наблюдать, когда такой сильный, красивый и грациозный хищник сдаётся, доверяет себя в твои руки, приручается, а в глазах плещется чистый адреналин. В этом помещении было слишком много всего, что могло послужить наказанием — раскрывался целый спектр возможных действий. И Чан знал, что в черепушке, которую держал в своей руке, слайд за слайдом мелькают разнообразные образы вариантов наказаний, где один хуже или лучше другого.       Кадык Хёнджина нервно дёрнулся, зацепив узловатые костяшки, и рука Чана сместилась на горло, плотно обхватив, подставленную под что угодно, шею. Он не душил, не угрожал даже, он просто крепко держал всего Хёнджина в одной своей руке — отпусти сейчас — тот рухнет на пол, осыплется осколками ему под ноги, как витражное стекло. Тот держался на тонкой грани, и было особенно опасно, что он всё ещё был нетрезв, а наказание необходимо именно сейчас, пока свежо. Чану приходилось сдерживаться, чтобы не переборщить ни с чем, втягивая воздух через плотно стиснутые зубы. Тяжело описать пьянящий вкус власти, когда тебе её вручают со всеми почестями и дают свободу воли, но при этом всём, ты обязан следовать по главному правилу — «не навреди».       За всей вознёй у кушетки, было слышно тихое басовитое ворчание и надутое сонное нытьё Джисона. Феликс неосознанно отвлёкся от друга и залип, наблюдая всю разворачивающуюся картину — как перед раздвинутыми на ширине плеч ногами слегка согнутого Чана, сидел на пятках Хёнджин, опустив руки на пол у своих бёдер. Его голова была слегка приподнята, а шею обхватывала мощная узловатая лапа (по-другому и не назовёшь) — перед глазами пролетели кадры «Red Lights», как по канону. Феликс жадно мазнул глазами по натянутому и в то же время мягкому, как влажная свежая глина, телу Хёнджина. Таким он показывал себя очень редко и не каждому. Во всей его позе не было ничего, что принадлежало бы ему самому. Это вызывало у Феликса волну нездорового интереса — что вообще можно из такого слепить? Широкая грудь Хёнджина ритмично глубоко вздымалась, дико, магнетически притягивая к себе внимание. — Я бы и сам с таким поиграл… — Феликс невольно обронил это самому себе и, сняв с себя наваждение, принялся опять возиться с Джисоном, помогая ему слезть с кушетки и перебраться временно на диван. — Хёнджин. Посчитай до десяти. — Он видел, как с каждым произнесённым вслух числом, Хёнджин успокаивался, и когда услышал конечное число продолжил. — Я не сделаю ничего сверх того, что ты бы и сам не хотел. Я помню твои табу. Это наказание пойдёт тебе во благо. Ты меня услышал? Ответь.       В чернильных глазах, даже при таком тусклом свете, было видно, как радужка окончательно слилась с чернью зрачков. Чан даже несколько удивился, как быстро это постоянно неуёмное создание провалилось. — Да, Мастер. — Да, что? — Да, Мастер, я Вас услышал. Вы мне не навредите и наказание мне пойдёт на благо. — Сиди тут. Смотреть по сторонам не разрешаю. — Чан посмотрел на пустующую кушетку, провожая взглядом Джисона, повиснувшего на плече Феликса. Тот повалился на диван пластом сразу за Хёнджином, который и мускулом не дёрнул на внешний раздражитель. — Молодец. Жди тут. — Чан прислонил голову Хёнджина к бедру, рядом со своим пахом, и потрепал уже отросшие после «ёжика» влажные волосы, после чего пошёл искать уборную.       Любопытный Феликс не мог пропустить такое «чудо-чудное», как покорный Хёнджин. Он присел напротив него на корточки и закурил крепкий «Мальборо», который обычно валялся на случай какой-то попойки — тогда ему всегда хотелось выкурить весь блок целиком. Вот и сейчас он затянулся и выдохнул облако крепкого табака почти что в лицо Хёнджину, заканчивая плотный поток несколькими крупными кольцами. Следить за ним было интригующе. Тот несколько нервно сглатывал подступающий лёгкий страх, глаза слезились от того, что дым резал сетчатку, с влажных висков текли тоненькой струйкой капли пота. Оставалось только гадать, насколько напряжённым должно быть его тело? Или это всё от возбуждения? Феликс не смог сдержаться и, перехватив сигарету в другую руку, нагло приложил ладонь к паху Хёнджина — того передёрнуло, как от удара током, и он крепко сцепил зубы, чтобы не издать ни звука — член уже и без того почти что окреп под широкими джинсами, и такое прикосновение казалось каким-то неправильным, когда в этот момент его ждало наказание от Чана. Вторжение «чужого» в свой безопасный кокон было унизительным и вызывало некоторое замешательство. Хотелось зарычать, огрызнуться, отбиться от неуместных ласк маленькой шустрой рукой и закрыться, только потому, что Мастер не давал разрешения ни Феликсу, ни ему, ни на что. Но того ничего не смущало, и он продолжал свои «исследования», наблюдая, как по красивому заострённому лицу то и дело перекатывались желваки, напрягались мышцы шеи и ходил ходуном кадык. Хёнджин старался не смотреть на Феликса. Он был в этот момент слишком уязвим, и психика могла дать сбой в любой момент. — Феликс, блять. Убери от него руки. — Чан вышел из уборной вовремя, перед тем, как всё могло бы сорваться и превратиться в непонятно что с серьёзными последствиями.       Тот убрал руку и, лениво затянувшись ещё раз, выпустил последнюю порцию дыма в лицо Хёнджину и встал в поисках своего телефона. Чем быстрее они закончат свои игры, тем быстрее он окажется в своём номере и будет отдыхать. Всё это уже слишком затянулось по времени, и ему становилось скучно.       Яркий свет включился над кушеткой, и Чан стал искать только ему известные инструменты, то и дело хлопая небольшими ящичками рядом с кушеткой, ругаясь вслух на Хёнджина и Джисона за их внезапное вдохновение. То тут то там валялись салфетки, окрашенные в известно что, но радовало наличие антисептика и то, что Хёнджин, даже будучи нетрезвым, простерилизовал всё.       Сам же наказуемый уже отошёл от предыдущего состояния и даже немного протрезвел, слушая на фоне причитания. Уже хотелось расслабиться, сменить позу — то тут, то там зудело, дёргало под кожей нервы, то ли от перенапряжения, то ли от предвкушения, то ли от капель пота, а двигаться всё ещё не было разрешено. Ноги стали затекать в данном положении и едва заметно покалывали, особенно быстро немели кончики пальцев. Воображение то и дело пыталось нарисовать какой-нибудь ужасный сюжет того, что может с ним произойти, но он быстро гнал эти мысли прочь. Не хотелось думать, вообще ни о чём. Нужно было принять наказание, а потом — будь что будет. Хёнджин доверяет хёну и вполне может доверить ему даже свою жизнь. Любопытство же подстёгивало скосить глаза в направлении кушетки, так как перебираемый звонкий металл перестал издавать какие-либо звуки, но он вовремя обратил внимание на то, что Феликс за ним подглядывал поверх телефона и вполне мог сдать его Чану за нарушение приказа, просто из-за своей сучности. В горле начало пересыхать, как и на губах, обожжённых алкоголем и ядрёной закуской. Хёнджину то и дело приходилось слегка высовывать влажный язык, чтобы хоть немного облизнуть сухую кожу и перебирая губами по очереди распределять влагу по ним, сдерживая желание содрать зубами образовавшуюся корочку. — Хёнджин, сними майку и иди на кушетку.       Вскинулся даже заинтригованный Феликс, наблюдая горящими глазами за всем, будто в первом ряду кинотеатра.       Хёнджин, громко выдыхая напряжение в теле, стянул с себя майку и вопросительно посмотрел на Чана — тот, по-доброму усмехнувшись, кинул ему: — Можешь на своих двух, — и мысленно проворчал, — «Был бы ты всегда таким покладистым, а не только, когда тебя ждёт наказание…»       Чан постелил новую одноразовую простынь на кушетку и указал ложиться. — Феликс, иди сюда, помоги мне.       Одно дело, когда не было Чана поблизости, пытаться поиграть с таким Хёнджином, как со зверьком, замкнутым в его собственном теле, а другое дело — что-то делать под чётким руководством. Феликс несколько замешкался перед тем, как встать и подойти к кушетке. А вдруг ему тоже перепадёт за эту тусовку?       Феликс неловко затоптался у ног лежащего Хёнджина, который представлял собой невообразимое зрелище — греческий бог в земной плоти и крови, чьи широкие плечи под мощной шеей, едва вмещались на кушетке — по нему можно было изучать мускулатуру тела — весь, будто вылепленный по заказу, по идеальному образцу. Тот не знал куда деть свои руки, прикрывая ими то живот, то подставленную яркому свету грудь. Его медовая кожа покрывалась маленькими мурашками от прохлады кондиционера. Каменная грудь переходила в узкую талию, которая буквально утопала в широком поясе джинс; маленькая родинка на V-образной впадине пресса смотрелась шоколадной крошкой; тонкая, едва заметная, блядская дорожка указывала на то, что действительно требовало внимания, скрываясь под грубой тканью. — Чего стоишь разглядываешь? Не насмотрелся за семь лет? — Чан не смог удержаться от дружественного подкола. Конечно, Феликс видел Хёнджина, и не раз, в одних боксёрах, когда они жили в одной общаге, когда они переодевались в гримёрке, но почему-то в таком месте, именно такой Хёнджин производил совершенно иное впечатление. Он казался почти неземным созданием, которому требовалось поклонение, а не чтобы тот лежал, как на распятии, в ожидании неизвестно чего. — А. Нет. Всё хорошо. — Расстегни ему ширинку и стащи на бёдра джинсы с бельём. У меня руки уже стерильные.       Феликс было дёрнулся исполнять сказанное, но резко тормознул, увидев в блестящих глазах Хёнджина страх.       Чан закрыл глаза и дал себе мгновение, чтобы выдохнуть. Кивнув Феликсу поторапливаться, он наклонился над слегка испуганным лицом Хёнджина. — Открой рот, Джинни.       Тот сглотнул, но повиновался приказу. Чан приблизился к пухлым губам и, сделав паузу, опаляя Хёнджина своим дыханием. Пока Феликс стаскивал с того джинсы, он засосал его нижнюю губу, такую сочную и наливную, и продолжал, пока Хёнджин не начал пытаться увернуться от дискомфорта — это совершенно не было поцелуем, а скорее отвлекающим манёвром. Чан отпустил её и, напоследок, широко провёл по ней языком несколько раз, будто зализывая лёгкую боль. Он мягко улыбнулся Хёнджину. — Ты же помнишь, что я говорил? На благо. — Да… Да, Мастер.       Концерт, танцы… Как он будет танцевать, если ему собираются что-то делать там? Хёнджин невольно скукожил лицо, пытаясь не разныться, когда по слегка вспотевшим яйцам прошёлся холодок — они автоматически поджались, но руки не двинулись вниз, чтобы прикрыться, зная что сделал бы только хуже себе. По Чану было видно, что он не намерен играться. — Ликс, согрей его яйца, а то простудится ещё под кондиционером. Да, и другой рукой надрачивай ему. Сделай приятно. Только не разгоняйся сильно. Ему ещё понадобятся силы.       Феликс покраснел до кончиков ушей. Текила же жгла вены, и ему действительно хотелось, но… — Да, что ты, как маленький? Я же видел, как тебе хотелось. Тут все свои. Давай уже, время идёт.       Неизвестно, чем будет потом оправдывать себя Феликс: тем, что боялся ослушаться такого Чана или что он поддался действию текилы? Но как факт, он принялся выполнять указание, осторожно, почти что неумело, наблюдая как стало сбиваться дыхание Хёнджина и напряглись мышцы пресса, в желании самому толкнуться в его небольшую ладонь.       Какая-то длинная прозрачная трубка мелькнула перед лицом Хёнджина, которого стало выкручивать от ловких маленьких пальчиков Феликса — он невольно закатил глаза от причиняемого удовольствия. Это не было особо приятно, на сухую, но как-то болезненно вкусно. — Хёнджин, опусти руки и сцепи их под кушеткой, как тебе будет удобно.       Не сразу, но он выполнил указание, и на запястья лёг упругий пластик трубки, который плотно связал их. Очень вовремя подвернулся Чану среди всего оборудования какой-то катетер, который он и использовал для этой цели. Порой, чего только не найдёшь в наличии у тату-мастеров. — Теперь ты точно не сбежишь. — У Чана в голосе сквозило предвкушение. Двое его любимчиков смотрелись очень гармонично во всём этом мероприятии и оба уже находились под его контролем.       Хёнджин пыхтел, грудь вздымалась, мышцы пресса сокращались в попытке то ли избежать пытки, то ли ускорить процесс, но он был уверен, что Чан ему не даст кончить — такое ни раз бывало. Глаза всё больше и больше блестели, готовые сорваться на полноценные слёзы, а одна нога, почти в судороге, буквально соскользнула с кушетки, ещё больше раскрывая его перед Феликсом. — Ты говорил, что яйца болят? Феликс позаботиться об этом. Но кончить не дам, пока не заслужишь.       Хёнджин до болезненного зажмурился, чтобы проглотить подступившие солёные слёзы и обратно открыл рот, так как ему ничего не было сказано о том, что он вообще может его закрывать. Ему могло прилететь и за это. В глотке было сухо, как в пустыне, отчего каждый выдох был, как мазок по наждачной бумаге. Звук надеваемых стерильных перчаток и запах антисептика ещё больше разогнали по венам адреналин. В подобной неизвестности нужно было только довериться течению, довериться Чану.       Нечто мягкое и влажное похолодило один сосок, пройдясь по тёмному ареолу, а за ним сразу по другому. Мелкие мурашки пробежались по груди и рёбрам к паху, отчего судорожно сжались ягодицы и бёдра — он едва сдержался, чтобы не застонать вслух, с его чувствительностью, выкрученной в этот момент почти что на максимум. Даже такие мелочи ярко ощущались на контрасте, из-за того, что Феликс продолжал свои манипуляции, будто заставляя всю его кровь циркулировать в районе живота. Едва тёплый латекс коснулся затвердевшей бусины соска, Хёнджин невольно уставился в потолок, мысленно готовясь к чему угодно. Чан, издевательски медлил, заставляя его томиться в напряжении, когда как ему, наоборот, стоило бы расслабиться и принять будущую боль, которая после этого последует, или и вовсе ничего с ним не должно будет произойти. Хёнджин очень старался переключить внимание со своей груди, с пальцев Чана, которые дразнили сосок лёгкими пощипываниями, на пожар в маленьких ладошках Феликса. У него даже почти получилось. Неожиданное холодное прикосновение металла к нежной коже, сопровождаемое звуком в пару щелчков, — и сосок был плотно зажат в крепких тисках. В глазах Хёнджина от резкой боли взорвались почти фейерверком белые вспышки, он бы хотел крикнуть, но получился стон, так как Феликс увлечённо перебирал его яйца, массируя их, а член уже сочился и дёргался от чужой нежной руки. Только когда первая волна боли отпустила, он смог прикинуть в уме, что Чан воспользовался чем-то, что похоже на хирургический зажим, судя по холодящей его грудь длинной ручке. Было блядски больно. Такая тупая ноющая боль, от которой тело начинало буквально вибрировать в невозможности эту самую боль избежать. Но когда от наказания было приятно? Только когда оно благополучно заканчивалось. — Ты только посмотри на себя, такой молодец! — Чан заботливо убрал запястьем влажную дорожку на виске Хёнджина и стал медленно прокручивать инструментом сосок в разные стороны, выдавливая из того новые стоны.       Его слабые и самые чувствительные места Чан выучил наизусть за все эти годы. Он взял, смоченную в спирте, очередную подушечку ваты и провёл по влажной шее, от уха и вниз — это жгло, холодило, и стягивало чувствительную кожу. Потом провёл по ключичной ямке, слегка подув вслед влажной дорожке. Мышцы, под гусиной кожей, сокращались почти что волнами, ярче очерчивая всю его тренированную мускулатуру. «Пострадали» от нежных касаний влажной ваты и предплечья, и рёбра, и другие легкодоступные места, которые невозможно было как-то прикрыть. На этом фоне потускнело ощущение боли в соске, действуя уже чуть по-другому. Эта боль была другая. Даже натёртый грубой медленной дрочкой член чувствовался по-другому.       Зажим на соске резко расцепился, и Чан впился в открытый рот, выпивая до дна громкий протяжный стон. Где-то на фоне тихонько простонал Феликс, завороженно наблюдая за ними, и у него только слюни не текли, так хотелось присоединиться к этим двум диким зверям полноценно.       Чан медленно вылизывал пересохший рот, обильно смачивая его своей слюной, и Хёнджин на периферии своего сознания даже был мысленно благодарен за это вторжение. Но стоило Чану отлипнуть от него с громким пошлым чмоком, как тут же, зажим сцепил свои клешни на другом соске, от чего Хёнджина буквально затрясло на кушетке от боли. Второй сосок всегда почему-то чувствовался болезненней, чем первый, и неважно в каком порядке это бывало. Разум всегда играл в подобные игры. Хёнджин корчился от боли, вскидывая бёдра. Ощущений было слишком много. Через невольно вырвавшийся скулёж, он начал умолять Чана, неважно о чём, просто тихонько умолять. — Мастер, пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста… — По его вискам бесконтрольно полились слёзы. — Пожалуйста, что?       Если бы и сам Хёнджин понимал, о чём именно он умоляет… О том, чтобы Чан снял зажим? О том, чтобы ему дали кончить и чтобы эта пытка прекратилась? О том, чтобы ему развязали затекающие под кушеткой руки? О том, чтобы в этот момент их было только двое и никаких лишних свидетелей такой его слабости? Перечислять можно было бесконечно. Извиняться тоже. — Не знаю, Мастер. Но пожалуйста… — Он, такой сильный, такой дерзкий, уверенный в себе, но в этот момент такой настоящий здесь и сейчас. — Феликс, остановись. Убери руки.       Тот оставил свои манипуляции и, сам жутко возбуждённый, уставился на впавший живот Хёнджина, всё ещё держа руки перед собой. Красивый большой член с красной аккуратной головкой, увитый венами, будто корнями, весь пульсировал и требовал к себе внимания. Феликс невольно облизнулся и почти что басовито замурлыкал. Чан усмехнулся, смотря то на одного, то на другого, и решил рискнуть. — Феликс, солнце, вылижи его член. Я смотрю, что Хёнджин не совсем сейчас понимает, насколько вы налажали со своей выходкой.       Только одна манипуляция прекратилась, как и свежая жгучая боль в соске, и Хёнджин хоть чуть-чуть смог выровнять дыхание, когда мягкий влажный язык коснулся бархатистой возбуждённой плоти. Хёнджин уже ничего не контролируя в себе протяжно простонал, закатывая глаза, погружаясь ещё больше в своё удовольствие. — Мастер, я не могу больше сдерживаться, пожалуйста, разрешите, — он запнулся, — разрешите кончить, — прохрипел он. Чан отвернулся от кушетки на время, кинув через плечо: — Ты можешь и дольше продержаться. Не мне ли это знать? — И уже обращаясь к другому: — Феликс, будь добр, пососи ему, по-дружески. Тому уже было всё равно, что делать, его всё это чертовски заводило, даже если и приходилось заливаться краской и работать неумелым ртом — Феликс ни разу никому в жизни не сосал. Но всё это было настолько сильно горячо, что он свободной рукой расстегнул свою ширинку и стал надрачивать себе, впитывая стоны Хёнджина.       Чан уже не медлил и, склонившись над совершенно поплывшим лицом, с расфокусированным взглядом куда-то в потолок, ухватился пальцами за мясистую бровь и практически ювелирно вогнал иглу, продев за ней следом серёжку пирсинга. Под полувскрик и громкий стон Чан уже закручивал шарик серёжки и отодвинулся, чтобы посмотреть и оценить результат. Получилось красиво. — Джинни, ты молодец. Хорошо справился, разрешаю кончить.       В дрожащих зрачках Хёнджина уже не было ничего осознанного, поэтому Чан подошёл ближе к Феликсу, и резко опустил его голову, насаживая глубже на член Хёнджина, другой рукой, он быстро снял зажим с соска.       Перегруженный от ощущений, Хёнджин ломался прямо на кушетке, распадался на кусочки, почти что выворачивая плечи в суставах, и сопровождая всё это охами и стоном. Если бы не связанные руки, то, скорей всего, он уже упал с неё, корчась в своём кайфе, так как в этот момент боль уже должна была отступить и трансформироваться полноценно.       Феликс шипел носом и едва сдерживал рвотные позывы, пока тяжёлая рука Чана крепко удерживала его голову. «Дышать носом» — так он говорил своим бывшим? Сейчас стоило напомнить и себе об этом. Когда Чан его отпустил, Феликс не спешил сниматься с члена, позволяя Хёнджину самому использовать до конца его рот, пока он сам кончал себе в руку.       Чан подошёл к мокрому и запыхавшемуся Хёнджину и с нежностью поцеловал его в висок и щёку, поглаживая по влажным волосам. — Вот видишь, ты справился. После сегодняшнего концерта ещё спасибо мне скажешь. — Он поднял расслабленную челюсть Хёнджина и напоследок, поцеловал его в уголок губ. Сам же опустился на корточки и стал развязывать мягкую трубку на запястьях, проверяя их на температуру и функционал.       Феликс с громким чмоком отпрянул от члена, едва не повалившись задом на пол. Такого экспириенса у него ещё не было. Он вытер мокрый липкий рот тыльной стороной ладони, басовито тяжело дыша. — Крис, твою мать. Что это была за хуйня? Этим вы там с Хёнджином развлекаетесь, «рэдлайтитесь»? Чан, снимая перчатки усмехнулся. — А тебе, я вижу, понравилось? — Ты, блять! — Феликс, аж встрепенулся. — Нахуй! Вы оба ебанутые! Ещё и… Дырявите друг друга! — Ага, я же тут кончил, отсасывая… — кинул Чан, будто невзначай, всё ещё посмеиваясь, и стал аккуратно прикладывать ватный тампон к только что проколотой брови Хёнджина, собирая капельки крови. — Иди лучше приведи себя в порядок по-быстрому. А я сейчас позвоню, чтобы нас забрали отсюда. Ах, да, ключи от этого помещения найди и скинь мне контакт владельца, пока мы тут заканчиваем процедуру.       Хёнджин слегка скривился от того, как пощипывало бровь, но на фоне всего его состояния, вообще было не до этого. В его сознание проникали слова Чана и грели, будто бы его обнимали изнутри. Тот что-то говорил о том, что не злится, что Хёнджин хорошо перенёс наказание и получил в итоге то, что хотел.       Чан придвинул небольшой стул на колёсиках и присел на него, чтобы было удобней, лёг всей своей грудью на чужую, и стал пропускать между пальцами его короткие волосы, мягко и осторожно, чтобы не задеть свежий прокол. Таким умиротворённым и удовлетворённым Хёнджин был только во сне или после их сессий. Он расслабленно облизывался и нежился в ласке. Через некоторое время, висящие безвольно до этого руки Хёнджина поднялись, и он обнял Чана в ответ, устало, но благодарно. — Хёнджин, ты тут? Как себя чувствуешь? — М-м-м… — Пытаясь оценить своё состояние, он промычал. — Будто в меня влили целый литр текилы, — он сказал сквозь лёгкую улыбку. Его свободное падение заканчивалось сейчас мягким приземлением. — Ну, и прекрасно. Сейчас выйдет Феликс из уборной, и я помогу тебе привести себя немного в божеский вид, а потом поедем в отель.       Чан скинул водителю адрес, когда как раз вышел Феликс, и они начали сборы. Хёнджина не поднимали с кушетки до последнего, так как в его состоянии, ему была необходима помощь даже больше, чем Джисону.       Уже в машине, Чан, на заднем сидении, обнимая с двух сторон от себя одного вновь спящего вечного потеряшку, а с другой — любителя сбегать навстречу приключениям, он смог почувствовать себя действительно успокоившимся. И всё равно, что на часах стрелки приближались к пяти утра, а впереди был ещё один утомительный масштабный концерт, самое главное — все целы и в сборе. — Ты — чёртов мясник, хён. — Тихо подал голос Хёнджин. — А ты разве не хотел новый пирсинг в брови? Тот заёрзал на сиденье и прогундосил: — Хотел… — Тогда в чём вопрос? И да, будет напоминанием об этом уроке. Всё на благо. — Угу… — Я останусь сегодня с тобой в номере. Мне надо будет за тобой хорошенько присмотреть. На это, сквозь сон, подал голос Джисон: — Чан, отъебись. Не вздумай лезть опять в мою кровать, изврат.       Все дружно загоготали от такого совпадения. Гении даже во сне таковыми остаются. — Феликс, а ты как? Порядок? — побеспокоился о другом подопечном Чан. — У меня такое чувство, будто я прошёл инициацию в ваше братство «рэд лайтс». — Сидя на переднем сиденье авто, тот ответил даже не оборачиваясь, так как сразу начал покрываться краской смущения. И мысленно поблагодарил бога за то, что водитель был американцем и не знал корейский. — А вы что, ещё и трахаетесь?       Этот вопрос мучил его уже долгое время, когда наблюдал этих двоих после их сессий. Не то, что он ревновал или что-то такое, просто было любопытно и в некоторой степени завидно, что между ними образовалась такая странная, связь. — Нет. — Озорно хохотнул Чан. — Но мы можем вместе трахнуть тебя, если хочешь.       К смеху Чана присоединился и сам Хёнджин, который в полудрёме на его плече, только мог тихонько трястись со смеху, с ехидцей представляя реакцию Феликса. А она не заставила себя ждать. — Хэй! Хэй! Хэй! — Возмутившись, он подскочил на своём месте, весь взъерошенный, с красным лицом, и посмотрел на Чана в упор. — Тебя как послать? По-корейски или по-старинке, по-австралийски?! В тот же вечер после концерта. — Хёнджин-а, ты опять завирусился. Смотри. — Хан протянул открытый на его телефоне Твиттер. — Новый пирсинг произвёл целый фурор в фэндоме! Началась массовая течь. Они рассмеялись. — Это ещё они не видели твоё новое тату на груди! Как раз в номер вернулся с выпивкой Чан. — Спасибо. — Сразу выпалил Хёнджин.       Чан не сразу понял и посмотрел сначала на бутылку, а потом обратно на Хёнджина. — Действительно на благо, — и заговорщицки подмигнул, улыбаясь.