Обезьяны бога (бывш. «Константин Рихтер, к вашим услугам»)

Я сам не помню, как добираюсь до дома. Вот я вываливаюсь, сшибая плечом дверь, из подъезда Теодора, а через секунду уже стою на собственной кухне. Вокруг осколки стекла, пол залит водой, но я не понимаю, что разбилось и кто это разбил. Что произошло? Как я… Я перенесся, как Лилит? Меня кто-то перенес? Не знаю… Всю голову занимает, распираясь тонкими ножками в черепе, ужасное, мерзкое, тяжёлое слово. Никогда. Никогда. Никогда. Снова. В чем я опять виноват? Ведь я прав! Любить — отвратительно и постыдно. Никто не любит на самом деле. Я не знаю никого, кто бы так же нагло и спокойно, как Теодор, мог врать о том, что влюбляется. Нет, нет, таких людей не существует. «Я тебя люблю» — дежурная фраза, ярлычок, ценник, который клеят на товар в Черную пятницу. Вот только цена на нем в два раза выше, чем была еще вчера. Это просто социальная условность, миф из фильмов и книг. Никакой любви на самом деле нет. Потому что любить — значит, быть слабым. А быть слабым — значит, быть мертвым. Слабых сжирают. Слабость дышит смертью в затылок. А я пока что не хочу умирать. Не сейчас, не так, не… На свою смерть у меня другие планы. Оглядываю пол, усеянный осколками. Наверное, я хотел пить, а стакан выскользнул из рук. Надо как-то… Аккуратно выхожу из кухни, стараясь не поранить ноги, минут 15 отлавливаю крохотные кусочки стекла в прозрачной воде. За окном уже светает. Я спал? Я… Что я делал? Не помню… Однако Теодор прав в одном. Я расслабился. Раскис, превратился в мясной бульон, держащий форму только благодаря строгому костюму и галстуку. Я забыл о деле, забыл обо всем. Мою голову занимали совсем не те мысли. Виктор… Я… Все. Нет. Хватит. Никакого Виктора. Сегодня ты увидишь его последний раз. Скажешь, что вы расстаетесь. И больше никто не заподозрит тебя в… слабости. Мысли будут чище. Никаких снов, никаких метаний, никаких… Я что-то должен был сделать. Еще вчера… Что? Не помню… Сворачиваюсь калачиком на диване и смотрю на белую стену напротив. Из нее выступают глаза Виктора — голубые, прозрачные. Они глядят на меня так… так… Он тебя возненавидит. Он никогда тебя не простит. Ну и хорошо. Не будет соблазна вернуться. Пусть заблокирует везде, с презрением станет называть мое имя. Я ведь слабак. Я себя знаю. На следующий же день провинившейся собачкой буду скрестись в его входную дверь… Ты не знаешь, где он живет… Не важно! А он сильный. Пусть он оборвет все связи. Не я. Значит, я должен вести себя, как уебок. Полное дерьмо. Прийти и равнодушно бросить: «Потрахались — и хватит. Ты мне больше не интересен». Может, вообще написать смс? Нет! То есть… То есть да, но… Я обещал себе встречу с ним. Одну. Последнюю. Выполняй хотя бы обещания самому себе. А может… Нет! Погоди, погоди, может… Может, я справлюсь? Не так уж мне… Я ведь держался, делал дела, всегда был в строю… Да, конечно, только постоянно витал в облаках и мечтал, как твой драгоценный Виктор сунет свой прекрасный огромный хуй во все твои отверстия — разом или по очереди. Не ври себе. Последние дни ты был жалок, не сосредоточен и туп. Но даже если… Хорошо, давай представим, что ты сейчас его не бросишь. И… что дальше? Отменишь свой план? Будешь трястись и ныть перед щ е л ч к о м? Это главное действие твоей жизни, единственная ценность, которую т ы можешь дать человечеству, и… Если он будет рядом, ты струсишь. А ты не имеешь права трусить. Не в таком важном деле. Осталось всего два шага: первый — стать демоном, второй — щелкнуть пальцами. А дальше — бесконечное счастье в долгой ничем не нарушаемой тишине. Вечной. Всеобъемлющей. Оно так близко. На расстоянии одного разговора с Вельзевулом. В крайнем случае двух. Нужно только собраться. Как всегда. Да… Да, собраться… Экран телефона неожиданно загорается. Скашиваю на него глаза и вижу сообщение от Виктора. Почему он так рано проснулся, еще ведь… А. Уже полдень. Рассвет ведь, кажется, был минут 5 назад… Как странно бежит время… Не понимаю, что со мной происходит… Тру лоб, беру телефон с журнального столика. Виктор приезжай ко мне через полтора часа Константин Почему именно 1,5? Хочешь закончить с другим любовником? Виктор блядь не смешно, рихтер и ты мне не любовник я вообще ладно приедешь обсудим Не любовник? Ах да, я же его… молодой человек. Как мерзко звучит. Аж в горле запершило. Что интересно он собирается обсудить? Хочет расстаться первым? Это было бы… Это… Было… бы… Очень кстати, Константин. Повторяй за мной: очень. кстати. Да-да, конечно. Очень… очень… кстати… Константин Хорошо. Скинь адрес. Мы будем у него. Прекрасно. Мне проще будет уйти, после того как… после всего. Откладываю телефон. 1,5 часа… Как раз хватит, чтобы привести себя в порядок. Вот только… так не хочется вставать… Душ, клизма, бритье… Все ради… одного… последнего раза… Но надо. Виктор же меня не музыку слушать зовет. Совсем не… Ебаный Теодор! Перед глазами снова возникает его лицо — самодовольное, мерзкое. И губы, вытягивающиеся в отвратительном «влю-бле-ны», снова, и снова, и снова. Надо было его ударить. Кулаком — сразу в эти уродливые тонкие губы. Разодрать его рот — пальцами, членом, — как спелый, текущий соком гранат, чтобы зубы брызнули во все стороны, словно ягоды. Сука… Какой же он… Какой же… Блядь, пошел нахуй. Не хочу думать об этом уебке. Никогда — значит, никогда. Мне все равно. У меня сегодня… дело. А через несколько дней все это и вовсе не будет иметь значения. Да! Да… Вскакиваю с дивана, иду в ванную, но там вся злость куда-то исчезает. Долго сижу под душем, глядя в одну точку. Ноги кажутся неестественно большими, а руки — наоборот, слишком маленькими. Я весь какой-то… нескладный в последние дни. Или всегда? Может быть, я просто привык и не обращаю внимания? Что там Виктору может нравиться в моем теле? Не понимаю… Гипнотизирую взглядом бритву и свой собственный мягкий член, обросший у основания едва заметными мягкими волосками. Надо сходить на эпиляцию. Полгода уже прошло. Или больше? О н ненавидел волосы. Он бил нас обоих хотя бы за один пропущенный волосок. Нам с Анной приходилось подолгу сидеть в ванной и разглядывать друг друга, чтобы ничего не пропустить. За эти часы я изучил вульву вдоль и поперёк, и она стала мне скучна. Как и в принципе секс с женщинами. Нет, я могу… если надо, но… не хочу. Если Лилит захочет… Блядь, нет, пожалуйста, не надо, давай не будем сейчас об этом думать, давай… Что ты там собирался сделать? Побриться? Брейся. Только не… И без этого хватает проблем. Выхожу из душа, медленно вытираясь полотенцем. Все вокруг как в тумане, воздух вязкий и плотный. Я точно должен был что-то сделать. Но вот что? Не помню… Вяло одеваюсь, подолгу зависая. Я не хочу ехать к Виктору. То есть хочу и одновременно… Вызываю такси уже на улице, чувствуя, как по позвоночнику пробегает нервный холодок. Внизу живота что-то скручивается, хочется то ли в туалет, то ли… Не знаю. Тошнит. Возможно, я отравился? Пальцы мелко дрожат, лицо холодное и в отражении стекол машины белое, как полотно. Я как будто еду на похороны… Как Виктор отреагирует, когда я скажу? Ударит меня? Имеет право. Может быть, лучше сразу, с порога?.. Или подождать? Провести с ним весь день, а потом… Когда? Существует ли подходящий момент?.. Я не знаю… А может, лучше вообще ничего не говорить? Просто исчезнуть? Но нет, он знает, где ты живёшь. Он выломает дверь, чтобы понять, что с тобой случилось. Он… он да. Перевернет весь мир, если нужно, достанет из-под земли. Распотрошит грудную клетку, вытащит легкие наружу, раскинув за моей спиной, словно крылья… Такси останавливается у какой-то многоэтажки. Стеклянная дверь, холл с консьержем. Лифт до сих пор обклеен листами фанеры. Значит, дом совсем новый. Почему-то это совсем не клеится с образом Виктора. Он должен жить… в каком-нибудь замке, словно средневековый феодал, отправляющий вассалов на поиски гроба господня. Да, ему бы пошло… Долго мнусь перед дверью, смотрю на время. Прошло уже полтора часа. Даже час сорок. Он накажет меня за опоздание в 10 минут? Я бы хо… Я хочу уйти. Сбежать, чем быстрее, тем лучше. К горлу подступает паника, сердце колотится где-то у корня языка. Это ведь последний… последний раз… Нажимаю кнопку звонка, не дав себе додумать мысль. Несколько секунд не слышно ни звука, а затем дверь открывается. Виктор… — О, Рихтер, наконец-то. — Улыбается. — Уже почти готово. Заходи. Он такой… Волосы встрепаны, на домашней футболке пятнышко. Взгляд расслабленный, спокойный. Закрывает дверь, клюет поцелуем в висок и уходит по длинному коридору куда-то налево. Смотрю ему в спину, пока он не скрывается за поворотом, и только после этого начинаю раздеваться. Я не смогу. Я просто не смогу. Я… — Будешь вино? — кричит откуда-то из другой комнаты. Только сейчас замечаю, что вся квартира пропитана ароматом жареного мяса. Он настолько сильный, что, кажется, вытесняет весь кислород, и стены сжимаются, сдавливают меня со всех сторон. Вот почему Виктор просил приехать через 1,5 часа. Он готовил. Для меня. — Да, — кричу в ответ и почему-то закашливаюсь. Запах еды забирается в ноздри, щекочет изнутри глотку. Ненавижу. Но… он старался… специально к моему приезду… Он думал… обо мне… Так непривычно. Вечно забываю, что люди меня… …видят… — Только попробуй отказаться. — Улыбается, указывает взглядом на пышущую жаром духовку. Смотрю на него несколько секунд. Сейчас. Нужно сказать сейчас. Прямо… …Когда он улыбается, кожа собирается у глаз длинными лучистыми морщинками… — Как я могу ослушаться… — Не выдерживаю и улыбаюсь в ответ. Слабак. — Хороший мальчик. — С громким хлопком выдергивает пробку из горлышка бутылки, даже не вздрогнув. Разливает вино по бокалам. Смотрю на его широкие плечи, длинные пальцы… У крыльев носа притаилась россыпь бледных веснушек. И как я раньше их не замечал? Мне нужно запомнить все, даже самые незначительные мелочи, чтобы потом… — Как работа? — Подходит ближе с бокалом в руках, приобнимает за талию. Смотрит неотрывно и… хитро? Будто что-то скрывает… Интересно что? — Работа… — Разве я не говорил ему, что перестал брать клиентов? Наверное, нет. Потому что пришлось бы объяснять, что… СУКА! Вот что я должен был сделать! Стратегия. Блядь, блядь, блядь, блядь… Ладно, ладно, стой, время есть. Ты успеешь. Успеешь. — Работа… хорошо. — Не меняюсь в лице. Ровная доброжелательная маска. Он не должен догадаться, что от волны страха у меня на мгновение потемнело в глазах. — Взял несколько новых клиентов… — И как они? — Ведет ладонью по талии, смотрит из-под полуприкрытых ресниц. Я знаю этот взгляд. Мы не будем сейчас есть. Он будет меня трахать. Ладно. От запаха правда сжимается желудок, но… Не важно. Поешь потом. — Они… — А тот… — резко перебивает меня, меняется в лице, смотрит, сощурившись, — …из бара? Все еще с ним работаешь? — Из бара? — В голове так мутно от внезапно заполнившего все тело голода, что я не сразу понимаю, о ком он спрашивает. — А, В… тот… Тот, который ко мне приставал. Нет, нет, мы… Не видел его с того дня. — Хорошо. — Плохо. Очень плохо. Мне он очень нужен. — Пошли. Тянет меня за руку прочь из кухни в… спальню, конечно же, в спальню. Там ставит бокал с вином на прикроватную тумбочку и толкает меня на кровать. Вместо того, чтобы упасть следом, отходит и, глядя в глаза, цепляется пальцами за резинку собственных штанов. Оттягивает, скользит вправо, приподнимает большим пальцем нижний край майки. Он… это… что он делает? — Ты не… — Ш-ш-ш. — Прижимает палец к моим губам. — Рихтер, не порти момент. Ладно. Тоже отставляю бокал и замираю. Виктор покачивается передо мной, словно где-то играет слышимая одному ему музыка, тянет майку вверх, стаскивает через голову. У него на животе родинки. Одна крупная у пупка, две маленьких — справа, у подвздошной косточки. Их я тоже почему-то не замечал. Как будто вообще все это время на него не смотрел. Или смотрел, но… не видел. Так странно… Что еще я успел пропустить?.. Тянусь к нему, припадаю поцелуями к дорожке волос, спешащей вниз, к паху, в море коротко остриженных волос. От Виктора пахнет жаром духовки, какими-то специями, чем-то острым и пряным. Он запускает руки в мои волосы и тянет вниз, заставляя поднять голову. — Трахнешь меня? — шепчет беззвучно, одними губами, и у меня пересыхает во рту. Так вот что… Он… Я… Я внутри его дома. Внутри его тела. Внутри… Дергаю его вниз, на свои колени, впиваюсь губами в губы, жадно шарю ладонями по спине, сжимаю в объятиях. — Раздавишь, — тихо смеется. Не отстраняется. Он вообще какой-то… непривычно податливый, мягкий, словно кусок пластилина, забытый на батарее. Как-то в детстве я слепил зеленого человечка с красными шариками пуговиц по телу и оставил на самом краю подоконника. Он упал, и за те несколько минут, что меня не было, превратился в почти бесформенный шар. Я пытался вытащить его из батареи, но прикасаться к горячему текучему пластилину было больно. К Виктору сейчас — тоже. Его кожа плывет под пальцами, красно-коричневые пуговки сосков горят в полумраке спальни. Я поочерёдно сжимаю их губами, ласкаю языком, втягиваю внутрь рта так сильно, словно хочу оторвать и сохранить где-то за щекой, потому что… …потому что это последний… Последний раз. Я войду в него. А потом исчезну. Втянусь в его тело, свернусь калачиком за колечком ануса и больше никогда не увижу дневного света. Просто не захочу… Виктор тянется куда-то вправо, покачиваясь на моих коленях, вкладывает мне в ладонь тюбик смазки, точно эстафетную палочку. Я смотрю в его глаза и на секунду забываю дышать. Это… Он… Пробираюсь под резинку его домашних штанов, мну ягодицы — крепкие, круглые, маленькие, удобно ложащиеся в ладонь. Падаю на спину, утягивая его за собой и смазываю пальцы. Он лежит сверху, зацеловывая мое лицо, трется стоящим членом о мой пах и… стонет. Он никогда не стонал раньше. Или я снова не помню? Как много я упустил, пока… была возможность… Внутри Виктора так жарко и тесно, что немеют пальцы. Он сжимает меня, тянет внутрь, кажется — расслаблю руку, и она окажется в его заднице по локоть. Двигаю пальцами по кругу, раздвигаю, разминаю мышцы, словно глину, готовлю для своего члена. Запах мяса долетает и сюда, в спальню, и мешается с запахом Виктора, заползает в мои ноздри и даже уши. Я бы съел его, если бы мог… Он жмется ко мне, утыкается лицом в шею, вылизывает кадык и межключичную ямку. Неудобно вывернув руку, нащупываю простату, и он вздрагивает, задушенно стонет, а я прижимаю его за талию еще крепче. Он такой… Боже… — Ещё… — почти скулит. Я вгоняю пальцы до самого конца, а затем на обратном пути задеваю простату снова… и снова… и снова… Его член, наверное, уже истекает прозрачным, пачкая мою рубашку, но мне все равно. Еще раз, ещё, ещё… Я хочу, чтобы он кричал от удовольствия, насаживаясь на мою руку. Он не кричит, но бесконечно стонет, цепляясь за мои плечи, податливо подставляет задницу и прогибается в пояснице. Шепчет, запинаясь на каждом слоге: — Трах… ни… ме… ня… Отпускаю его, даю скинуть домашние штаны и… Он ложится спиной на кровать, как в моих фантазиях. Абсолютно обнажённый, покорный. Ложится и сам раздвигает ноги. Светится голубым цветом глаз, алеет кожей щёк и головки и даже, кажется, дрожит. Дрожит в ожидании моего члена… — Не раздевайся, — почти беззвучно. Да, да, хорошо не буду. Это даже лучше, чем в моих фантазиях… Я просто расстегиваю и приспускаю брюки, тянусь в ящик тумбочки, откуда Виктор достал смазку, и слепо шарю там, пока палец не колет острый край упаковки презерватива. У меня так стоит, что хочется застонать от одного прикосновения латекса к члену. Добавляю смазки, нависаю над Виктором, оглядываю его грудь, плечи, полуприкрытые глаза. Он открыт подо мной, распластан, разверст даже больше, чем если бы я распилил его грудную клетку и вычерпал руками горячие парящие внутренности. Едва заметно улыбается, тянется ближе, торопя войти. Я повинуюсь: приставляю головку к его его анусу, трусь о складки кожи, а затем ужасно медленно начинаю вдавливаться внутрь. Меня обдает жаром — не только член, всего меня постепенно погружает в пульсирующее цепкое тепло, обхватывающее, сжимающее со всех сторон. Мне горячо и душно, я тяну с шеи галстук, чтобы можно было дышать, но все равно задыхаюсь. Ловлю губами его губы, ввинчиваюсь в рот языком, подхватываю его под ягодицы левой рукой и прижимаю ближе, дергаю и насаживаю на себя. Я готов кончить только от его стонов. Только от того, как он запрокидывает голову, кусая губы, доверчиво подставляя шею под мои поцелуи. От того, как он комкает мой пиджак, сжимает в пальцах до треска ткани. В груди что-то трепещет и бьется, большое, огромное, растекающееся с каждым движением по горлу и конечностям, путешествующее по всему телу от пяток до кончиков волос. Оно застревает на губах каким-то непроизнесенным словом, они горят и высыхают от него, а я только дышу чаще и резче. Выхожу почти до самого конца и резко впечатываюсь в его тело, вдавливаю Виктора в матрас до скрипа пружин. Оттягиваю оргазм из последних сил, но знаю, что долго не продержусь. Будто почувствовав, он просовывает руку между нашими телами, сжимает свой член, проводит вверх и вниз, кажется, всего пару раз, и тут же изливается горячим на собственный живот. Он кончил. Подо мной, с моим членом внутри. Кончил, и… — Я люблю тебя… — выдыхает так тихо, что я даже не сразу разбираю слова. — Что? — переспрашиваю и сразу же понимаю, что именно он сейчас произнес. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Замираю на середине движения. — Ничего. — Улыбается. — Хотел сказать. Я же знаю, ты тоже… Какого, блядь… Резко становится холодно. Я уже не чувствую ни возбуждения, ни желания кончить. Ощущение, как будто в лицо плеснули ледяной водой. Почему опять… Это Теодор его надоумил?.. — С чего ты взял? Хмурится, весь подбирается. Кожа перестает быть мягкой и податливой, покрывается фарфором, точно у куклы. — Я не слепой, Рихтер, — выплёвывает. Смотрит вниз, на место, где наши тела до сих пор соединены, и толкает меня в грудь. Я выхожу мгновенно, едва не оставив внутри презерватив. У меня не стоит. И я не кончил. Пиздец. Но я бы не смог, даже если бы захотел. У меня внутри все дрожит, как будто внутренности разом превратились в желе. Смотрю на свои трясущиеся руки и внезапно вспоминаю, как отец сжимал меня за плечи перед телекамерами и говорил. Каждый раз одну и ту же глупую заезженную фразу. В каждом интервью. Как ебаный болванчик. «Я люблю свою семью. Они — самое дорогое, что у меня есть». И трепал ладонью по волосам, целовал меня в макушку. А потом, уже вечером, снова. Только после этого давил вниз, чтобы я опустился на колени. Вжимал лицом в свой пах, елозил по носу членом. Камера тоже была. Одна. Она мигала в углу красным глазом, и мне было страшно смотреть в ее сторону. Казалось, из нее кто-то глянет в ответ и увидит, какой… какой я грязный и жалкий, стоящий голыми коленями на холодном полу, давящийся огромным… — Ты язык проглотил? Тупо смотрю на Виктора невидящим взглядом. Почему он голый? Почему я… Все вокруг дрожит, пространство сжимается вокруг его головы, словно его лицо выдавлено в металле. Оно отдаляется от меня, а тело, наоборот, приближается, тычется прямо в мой нос, хотя мы сидим на расстоянии полуметра. Он сказал… он тоже сказал… Пространства и времени не существует. Отец все еще говорит со мной разными голосами. Они сливаются в беспокойный гомон. От них страшно закладывает уши. А он требует ответа. Как тогда. Перед камерами. После того как поцеловал меня в макушку. И я отвечаю. Ему. Камерам. Журналистам. Людям, которые будут смотреть это в прайм-тайм на своих крохотных вонючих кухнях. Может быть, они увидят и продолжение? Меня на коленях. Меня без одежды. Меня с хуем во рту. В каждом телевизоре у каждой ебаной домохозяйки мои запавшие красные от слез глаза. И мой член. Колом стоящий член, истекающий смазкой, пока я делаю минет своему отцу… — Я тебя не люблю, — говорит кто-то в спальне, и только через секунду понимаю, что это я сам. Спокойно встаю, застегиваю брюки и пиджак. Смотрю на голого Виктора внизу, на кровати. Кажется — в тысяче километров от меня. — Я не умею любить. Выхожу в коридор с неестественно прямой спиной, накидываю пальто, обуваюсь. Кружится голова. Тошнит. Тело каменное и ужасно тяжелое. Из спальни не доносится ни звука. Закрываю дверь. Выхожу из подъезда. Дальше — черная бесконечная темнота.