Обезьяны бога (бывш. «Константин Рихтер, к вашим услугам»)

Как только Вельзевул касается моего плеча, свет становится ярче, а тишина взрывается звуками. Разговоры и звон бокалов обрушиваются, словно лавина. Я оглядываюсь и вижу, что в баре полно людей. Смотрю на стойку — за ней вдалеке стоит бармен, но совсем не тот, другой, темноволосый тощий парнишка со скуластым лицом. Магия. Опять. Снова. Но… — Эй. Я здесь. — Вельзевул щелкает пальцами перед моим лицом, и я вздрагиваю. Смотрит с усмешкой. Точно. Вельзевул. Который мне так нужен. Давай, Константин, собирай по черепной коробке свои короткие глупые мысли, сосредоточься. Сделай вид, что у тебя не рухнул мир… А он и не рухнул. Ты просто сделал то, что должен. Хватит ныть. — Да… Прости. — Быстро убираю руку со стойки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. Под кожей начинают бурлить насекомые. — Присядешь? — Указываю взглядом на свободный барный стул. — Больше никаких ревнивых… жен. Обещаю. — Рад слышать. — Садится рядом, вытянув длинные ноги. Он весь — расслабленность, спокойствие и презрение к окружающим. Я знаю этот тип людей. Такими были дети друзей моего отца. Золотая молодежь: личный водитель с детства, отдых на Мальдивах дважды в год. Таким должен был быть и я. Но почему-то не стал. Я бы хотел. Мне кажется, это… сексуально. В этом есть сила. А во мне — нет. — Ревность для тупых высокоморальных снобов. — Улыбается, бродя взглядом по моему лицу. — Ты ведь не из таких? — Нет. — Улыбаюсь в ответ. Он мне… даже нравится. Тем лучше. Не придется заставлять себя сосать его член. Чу́дно. Приятная… неожиданность. — Кажется, я не успел представиться в прошлый раз… — Уже не нужно. Все знают, кто ты. — Усмехается, и в голосе как будто появляются презрительные нотки. Склоняется ко мне и продолжает свистящим шепотом: — Расскажешь, как ч е л о в е к у удалось покорить сердце нашей ледяной принцессы? Блядь, и он туда же. Я ведь… Я буквально пальцем не пошевелил, чтобы девчонка в меня влюбилась. — Я… — Заинтересуй его. Не говори правды. — У меня… свои методы… — Улыбаюсь и чуть приподнимаю брови. Надеюсь, это выглядит загадочно, а не пошло или жалко. Лицо ощущается резиновой маской. Собственный голос слышу точно издалека. Я совсем не в форме. Может быть, уйти домой и назначить встречу позже? Нет, нет, сейчас. Все нужно сделать сейчас. Давай, не раскисай. — Не сомневаюсь. — Зеркалит улыбку и садится ровно. Щелчком подзывает бармена и делает заказ, показывая и на меня тоже, но я не слышу, что конкретно он говорит. Ладно. Пусть будет сюрприз. — И как тебе жизнь на коротком поводке? — Поводке? — Приподнимаю одну бровь. — Да ладно тебе. — Взмахивает изящными длинными пальцами. — Давно известно, что Лилит любит контролировать. Все и всех. Лилит? Та самая девочка, которая виснет на мне при любом удобном случае и краснеет от букета цветов? Мы точно об одном и том же человеке? Точнее не человеке, но… Не важно. — Пусть попробует. — Да, вот так, самодовольная усмешка, чуть презрительный тон. Прекрасно. — Чтобы какая-то глупая девчонка… Вельзевул вскидывает брови и перебивает: — Ты говоришь о принцессе ада, дебил. Хоть иногда думай, что… — Отвлекается на бармена. Я морщусь, как только он отворачивается. Блядь, блядь, блядь. Зачем я… Черт… Насекомые под кожей распухают, увеличиваются, растя брюшки. Сейчас бы… Взмахом руки Вельзевул двигает ко мне высокий запотевший стакан, в котором кипят, не смешиваясь, две жидкости — прозрачная и небесно-голубая. Такие коктейли подавали в этом баре все время? И как я не замечал… — «Слезы мира». Попробуй. — Усмехается. — Заодно прополощешь свой поганый рот после таких слов… — Быстро беру стакан и отпиваю, пряча лицо. Поганый рот… Ну да. Справедливо. — Что чувствуешь? Уже хочу ответить «Ничего», но поднимаю взгляд и вижу, с какой жадностью Вельзевул ловит каждое мое движение. Он выглядит так, как будто хочет меня отравить. Если бы мы не были в людном месте, я бы занервничал. — А что должен? — Для начала — вкус. — Откидывается на низкую спинку, покачивая стакан в руках. На несколько секунд замолкает, глядя куда-то в сторону пустым взглядом. Кажется, я уже видел этот взгляд, но не помню, когда и у кого… Ладно, не важно. Мысль про отравление глупая. Он просто смотрел. Я просто ему интересен. Так бывает. Возможно, он уже представляет, как его член будет смотреться в моем рту… — Предлагаю тост. — Вельзевул оживляется и поднимает свой стакан. — За… — Делает крохотную паузу, глядя на меня из-под полуопущенных век. Дальше говорит тише, и мне снова чудится что-то неприязненное в его голосе. — …человека, который покорил ад меньше чем за неделю… — Чокается своим стаканом с моим и прижимается губами к краю, не отрывая от меня взгляда. Смотрю на стакан. Уже собираюсь отпить, но почему-то останавливаюсь. Кипящая голубая жидкость внутри ровно того же оттенка, что и глаза Виктора. Она дрожит, потому что трясутся мои руки. Блики на поверхности складываются в сверкающий, слепящий глаза узор. Я… Я так… Я так… виноват… Нет, хватит, хватит! Не думай! Пей! Делаю глоток, и гортань обдает горечью, а затем легкой химической сладостью, как у какого-то аптечного сиропа. От одного глотка голова начинает кружиться сильнее, резче. Вельзевул чуть расплывается, словно в каком-то плохо сделанном инстаграмном фильтре. Виктор осуждающе смотрит на меня из стакана, и блики складываются в его черные узкие зрачки. Он смотрит, смотрит, смотрит, вынимая душу. Что тебе нужно? Что ты хочешь, чтобы я сделал?! Ты знаешь что. Ты знаешь. Ты виноват. А знаешь, что делают с теми, кто провинился? Н а к а з ы в а ю т Да, да, именно так. Отец наказывал явно недостаточно, раз ты вышел… таким. Он был слишком мягок. Надо было бить сильнее. Надо было… …убить. Голубая сверкающая жидкость сама кидается мне в лицо, обжигает губы, десны, язык. Я пью залпом, до дна. Тяжело отставляю стакан, глядя на Вельзевула мутным взглядом. — Отлично. — Он улыбается. — Не хочешь прогуляться? — Хочу, — отвечаю тихо и хрипло. Голова кружится, люди вдалеке расплываются, точно я смотрю на них через мутное стекло. Внезапно мне становится все равно. Меня не волнует ни собственный план, ни Вельзевул, ни демонический контракт. Все пустое. Указательный палец сам собой тянется к основанию большого, и я начинаю царапать тонкую кожу на сгибе. Сейчас бы впиться ногтем, до крови, до мяса, располосовать всю руку и… — Пойдем. — Встает, оставив свой стакан на стойке. Кажется, он не отпил ни глотка. Молча сползаю со стула. Мы выходим на улицу, и Вельзевул сразу поворачивает куда-то вправо. Такое впечатление, что он ведет меня в конкретное место… Конечно, в конкретное, идиот. К себе домой. Или в отель. Ты взрослый мальчик, должен понимать… Зачем еще ему к тебе подходить? Ну да… Больше — незачем… — Так откуда ты взялся? — Подкуривает на ходу длинную коричневую сигарету с золотым фильтром. От нее пахнет не табаком, а прелыми яблоками и листвой. — В каком смысле? — Тоже подкуриваю и затягиваюсь дымом. Безразлично смотрю вперед. Главное — вытерпеть, главное — дотерпеть. А потом ты выйдешь от него, свободный и залитый спермой и… Тот бутылек все еще стоит в холодильнике в закрытой комнате. Я ведь… могу его выпить. Обжечь смертью язык и горло, корчиться и блевать на полу, а потом… Трус! Хочешь избежать наказания? Какой же ты жалкий, мерзкий… — Мессир — не мать Тереза. Он не раздает метки просто так. За какие заслуги ты получил свою? — Усмехается. — Насосал? — Я… — Блядь, за всей этой кутерьмой я совершенно забыл о том, что сам хотел это узнать. Господи, в твоей голове может удержаться хотя бы одна ебаная мысль? — Я… — Говорить почему-то становится тяжело, точно в губы вкололи обезболивающее. Только не блей, как баран. Скажи нормально. Соберись, сука! Соберись! — Это… между… мной и… мессиром. Вельзевул вскидывает брови и смотрит с таким удивлением, как будто у меня выросла вторая голова. Что, теперь я оскорбил и мессира? — Ясно. — Пару секунд молчит, разглядывая меня задумчиво, словно он — врач, а я болен редкой болезнью. — Здесь рядом… моя земная квартира. Не хочешь зайти? Ну вот, ты был прав. Все сходится. — Да, почему нет. — Тогда нам сюда. — Указывает рукой в сторону узенькой улочки слева и идет первым. Солнце мелькает между стенами домов, отражается от окон, бьет по глазам… Вельзевул сворачивает еще раз и еще, а я послушно следую за ним. Сердце начинает судорожно биться где-то у горла. В голове сворачивается черный страшный клубок, забирающий силы. Насекомые бегут от плеч к запястьям. Равнодушно захожу в какой-то подъезд, взбираюсь по лестнице на четвертый этаж. Ныряю в темноту квартиры. — Можешь не разуваться. — Вельзевул включает свет, а я быстро привычно оглядываю помещение: окна, двери. Всегда нужно знать, где искать выход. На всякий случай. Вокруг все белое. Стены, потолок, мебель. Только справа чернеет прямоугольник огромного телевизора да кухня поблескивает хромом. Чистота стерильная, как в операционной. Ни пылинки, ни единого лишнего запаха. Окна закрыты плотными шторами — тоже белыми, тяжело оседающими ближе к полу. — М-миленько, — выдавливаю, потому что нужно что-то сказать. На самом деле от всей этой неживой белизны пробирает дрожь. — Не пизди. — Издает смешок и подходит к кухонному гарнитуру. — Иуда любит говорить, что эта квартира похожа на морозильную комнату для мяса. Осталось повесить крюки. — Присаживается на корточки у мини-бара. — Пить будешь? — Иуда? Вы знакомы? — Мы любовники. — Встает с бутылкой чего-то темного в руках. Достает два стакана. — Раз не отвечаешь, значит, будешь. — Да, да, буду, прости. — Тру лоб. Сложно представить себе вертлявого влажноглазого Иуду рядом с высоким статным Вельзевулом, от которого разит скрытой силой… — Мы с ним сошлись на почве… одной страсти… — Подходит с двумя стаканами в руках, наполненными чем-то кофейно-коричневым, блестящим. — Какой? — Отпиваю. По вкусу — виски с колой, уже знакомой химической сладостью и отчетливым привкусом крови. Наверное, что-то вампирское?.. Вельзевул улыбается, манит пальцем к двери слева, открывает, щелкает выключателем и… После пустой белизны красные стены обжигают, бросаются в глаза, въедаются, словно перец. Из-за этого жжения я даже не сразу замечаю черные пятна, разбросанные по ним… Плетки, флогеры, падлы, веревки, наручники… Завороженный, делаю шаг вперед и натыкаюсь взглядом на большой Андреевский крест чуть слева от двери. Еще левее — кровать. Уродливая, увенчанная красно-черным балдахином. Это… настоящая сокровищница… — Моя скромная обитель… — Вельзевул заходит следом и с улыбкой прикрывает дверь. — Нравится? — По́шло, — слово будто само срывается с языка. — То есть… я хотел сказать… Улыбка Вельзевула становится еще шире. — Да нет, ты прав. По́шло. В этом и был смысл… Подходит к одной из стен и проводит кончиками пальцев по жесткой семихвостой плетке, а я, завороженный, иду за ним. Во рту пересыхает от предвкушения и восхищения. Зуд насекомых становится нестерпимым. Мне нужно… Мне так нужно… Кажется, у меня уже стоит. — Пробовал такую? — спрашивает, сверля взглядом. — Нет, — отвечаю хрипло и закашливаюсь. Голова снова начинает кружиться. Отпиваю из стакана, стараясь сделать глоток побольше. — Точно пробовал это. — Указываю на висящий чуть поодаль падл. — Детские игрушки. — Вельзевул презрительно фыркает. — А я думал, ты в теме… — Я… — Хочется оправдаться, перечислить все приспособления, которыми меня избивали за предыдущие годы, но… — Я… предпочитаю руки… Вельзевул окатывает меня презрительным взглядом и прячет усмешку в стакане. — Это стек, — Снимает со стены длинный чёрный прут с кожаной петелькой на конце. Говорит с такой снисходительностью, что у меня начинают скрипеть зубы. — Он… — Я знаю, что это, — выпаливаю быстрее, чем успеваю подумать. Где-то на кончиках пальцев начинает скапливаться раздражение. Меня, кажется, трясет. Я чувствую, как дрожь поднимается откуда-то снизу, из бёдер. Он мне больше не нравится. Мерзкий тип. Такой же, как Иуда. Они стоят друг друга. — А это? — Делает пару шагов назад и из какой-то подставки в углу извлекает длинную ротанговую трость с изогнутой ручкой. — Трость. — Пожимаю плечами. Это что, экзамен на нижнего? Я не готовился. — Верно. — Кивает с мерзотной улыбочкой преподавателя детского сада, которому трехлетка правильно назвал все цвета радуги. — От нее — больнее, чем от любой плетки. Подставь руки. — Кивком указывает на мои кисти. Снова пожимаю плечами. Отставляю стакан на какую-то тумбочку. Он берет меня на слабо? Пф… Поворачиваю руки ладонями вверх и тяну их к Вельзевулу. Он смотрит мне в глаза секунду, а затем… Боль такая сильная, что проникает сразу в кости и суставы. Я сгибаюсь и едва успеваю закусить губу, чтобы не заорать. Блядь, как… …хорошо… наконец-то хорошо… боже… Я так… так ждал… господи… Насекомые вскидывают маленькие черные головки, все разом устремляются к ладоням и гибнут в огне, горящем под кожей. — Понравилось? — Я слышу, как каждый звук истекает его удовольствием. Он готов замурлыкать. Прирожденный садист. — Да… — Выдыхаю. Понравилось — не то слово. — Раздевайся. Одежду можешь положить на кресло. — Отходит, помахивая тростью, и присаживается на край кровати. — Какое у тебя стоп-слово? Я… Соглашайся. Ты хочешь этого. Тебе это н е о б х о д и м о. Нет, не так. Ты д о л ж е н согласиться. За все, что сделал. Ты обязан встать на колени и вытерпеть все, что будет. Потому что… Вот тебе еще аргумент: так будет проще установить контакт. Проще втереться в доверие. Проще заполучить то, что ты хочешь. Если ты сейчас скажешь «нет» и уйдешь, о любом превращении можно будет забыть. Это — логично. Это — самый логичный поступок из всех в данный момент. Тебе не впервой подставлять задницу первому встречному. Так что тебя останавливает, кретин? Останавливает… То, что он даже не спросил о моих предпочтениях. Он — хреновый доминант. Опасный. Он презирает меня. И… Он ведь вел меня сюда специально. Не в квартиру. В эту комнату. Он… знал? догадался? решил попробовать на удачу? Или… Кончай болтать! Наказания. Не. Обсуждаются. Это… да… точно… Да… Наказания… — Стоп-слово — «взрыв», стоп-жест — сжатый кулак. — Отхожу к креслу и начинаю медленно расстегивать пуговицы рубашки. Губы и язык сами выдают привычную скороговорку: — Никаких свечей, воска, игл, сигаретных ожогов, зажимов для сосков и копрофилии. Остальное — обсуждаемо. — Вот как… — Покачивает тростью, уперев ее в пол. Следит за каждым моим движением. Думаешь, меня смутит твой взгляд? Спускаю рубашку с плеч тем особым жестом, который любят все доминанты. О, и ты тоже… Замечательно. — Жаль. Я люблю запах горящей плоти. Напоминает об аде… Отец как-то пытался потушить сигару о мою руку. Выбрал самое нежное и тайное место — рядом с подмышкой, где кожа особенно тонка. Я так сильно кричал и бился, что он не смог довести дело до конца, лишь припалил немного. Потом долго называл меня хрюшкой и передразнивал. Анна смеялась. Мама — тоже. Даже Луи, повар, улыбался. Я тогда почувствовал себя таким одиноким. Думал, он на моей стороне. Надеялся, что хотя бы кто-то… — …что насчет проникновения? Вскидываю взгляд на Вельзевула, застыв с наполовину спущенными брюками. Он… что-то говорил?.. — Проникновение?.. — Я передумал. Не хочу сосать его член. Вообще не хочу, чтобы он меня трогал. Однако ему об этом знать необязательно. — Без проблем. — Отлично. — Едва не облизываясь, следит за тем, как я снимаю обувь, носки и белье. Он жаждет плоти. Моей плоти. Я это чувствую. От него пахнет хищником. — На колени. Указывает тростью в середину комнаты. Я подчиняюсь. Касаюсь коленями пола и чувствую, что так… устал. За последние дни я принял столько решений, и каждое из них… Я зря так долго оттягивал. Нужно было уже давно пойти на сессию. Подставить под удары руки, спину, ягодицы. Забыться. Забыть. Я очень давно не делал таких больших перерывов. Зря. Глядишь, все было бы… — Константин… Константин… Константин… — тянет задумчиво. Обходит меня по кругу, постукивая тростью по своей ладони. Продолжает жестко: — Руки вперёд. Ладони вверх. У меня встает от одного его тона. И он это видит. Глядя на мой член, поднимает трость, замахивается и наносит удар. Целится в середину ладоней. Меня сгибает пополам, я клонюсь к самому полу, с трудом сдерживая вой. Боль вихрем проносится по предплечьям и плечам и поселяется в позвоночнике. Все тело горит, колет иголками, перед глазами все расплывается от выступивших слез. И это только второй удар. Второй. Вы только начали. Мне давно не было так больно. Даже когда е г о член прошивал плоть. Он был слишком большим. Или я слишком маленьким? Он заставлял потом стирать кровь с пола, стоя на… — Лсм ры гыратиешь? — Что? — переспрашиваю, с трудом распрямляясь. Я слышу его словно сквозь наушники с шумоподавлением. — Кем ты работаешь? — Снова поигрывает тростью. Смотрит на меня без жалости и сочувствия, равнодушно, точно на кусок мяса на разделочной доске. — Б-бизнес… консультант… — Снова вытягиваю руки. Теперь они ощутимо дрожат. Следов пока что нет, но они будут. Обязательно будут позже. Я не смогу согнуть пальцы от синяков… — А что помимо работы? Еще удар. Не сдержавшись, вскрикиваю. Все мое тело сейчас — это руки. Больше ничего не нет. Интересно, сколько я выдержу? Дай угадаю. Разрыдаешься на пятом. Слабак. — Н-нич… его… Я… трудо… голик… — Губы почти не шевелятся, язык вяло барахтается во рту. В голове туман, словно я тяжело болен. Вельзевул шипит, и в его шипении я слышу что-то похожее на «Сука». Вскидываю взгляд, но не успеваю ничего сказать, потому что удары начинают сыпаться один за другим. Я снова клонюсь вперед, кусаю губы, а затем уже кричу от нестерпимой боли. — Держи руки ровно! — Выкрикивает, опускаясь передо мной на корточки, дергает за волосы, заставляя поднять голову. Вблизи видно, что лицо у него бледное и злое. На виске бьется жилка. Глаза — серые, почти голубые… Как у… Я хочу, чтобы Виктор насадил меня на эту трость — горлом, кишечником, любым отверстием. Методично трахал бы, оставляя изнутри раны. Я и так одна сплошная рана… Я… Он спросил меня как-то о шраме от сигары подмышкой. Я отшутился. Может, надо было сказать правду? Мог бы я ему сказать? Нет. Нет, нет, нет, он бы… Его бы стошнило от этой мерзости. Он бы ушел. И был бы прав. Никто не должен знать. Никто. Никто. Никто… Он и так ушел… Нет, не он. Ты. Я? Я… Черт, как тяжело думать. Невозможно… — Откуда же взялся такой Константин Рихтер?.. — Повторяет вопрос, звучавший полчаса назад, разглядывая мое лицо. Откладывает трость, нежно ведет по щеке кончиками пальцев. Подает непонятно откуда взявшийся стакан, и я припадаю к его краю. Вода странная на вкус, слишком сладкая. Может, это и не вода вовсе… Чего он от меня хочет? Что я должен сказать? Ненавижу, блядь, доминантов, которые любят пого… Виктор не любил. Он вообще был немногословен. В этом он похож на моего отца. …А что если… Если… Если тогда трещинки создавал Виктор? Если… Они ведь могут быть одним… нет, не человеком, а… Но Виктор не любит сигары. Почему? Он любит пластинки и… Я молился ему… или с ним?.. Надо помолиться за него. Надо, надо помолиться. Мне нужен… Вельзевул гладит меня по рукам, по покрасневшей тонкой коже, скоро нальющейся синим, фиолетовым и желтым. Сладость, оставшаяся на языке, добирается до зубов и горла. — Больно? — Спрашивает тихо, почти интимно, заботливо. Очень… — Недостаточно… — Слышу свой голос как будто издалека и чувствую, как губы растягиваются в улыбке. Когда все закончится, я протяну руки Виктору и скажу: «Видишь, тебе не стоило меня любить. Не стоило». Это ведь очевидно. Зачем он… И тогда он поймёт. Он все поймет и простит меня. Простит. Обязательно. Я так хочу… — Да что ты… — Отвечает хищной жесткой улыбкой. Берёт трость и выпрямляется. — Как часто ты ходишь на сессии? Вопрос тяжело оседает в голове. Я? Кто… я?.. Как… часто… сессии… — Каждые… две… три… недели… — Вытягиваю руки, глядя на противоположную стену. Там, у плинтуса, бурлит маленькая черная точка. — Но… давно… не был… — Отлично. — Выдыхает со странной радостью в голосе, как будто получил то, чего давно хотел. Я вновь не успеваю даже поднять взгляд, как чувствую удар, а за ним сразу еще один. От боли кажется, что ногти начинают гореть. — Когда начал? — Мне… было… 20… — На мгновение прижимаю запястья к груди. — Один… коллега… то есть… друг… нау… чил… — Интересные у тебя коллеги… — Замолкает, глядя в пространство пустым взглядом. Вскидывается, переводит глаза на меня. — Тебе сразу понравилось? — Да… это… оказалось, что… именно это я… давно искал… давно… — Облизываю сухие губы. Мне кажется, что я их сжимаю, но на самом деле они раскрываются сами. Раскрываются и произносят: — Это мне… было нужно… — Вставай. — Вельзевул тянет меня вверх, и я, покачиваясь, поднимаюсь на ноги. Бурлящая черная точка становится все больше. Кажется, в ее движении я различаю чьи-то лица, но пока точно не могу сказать чьи. Я смотрю на нее так пристально, что Вельзевул оборачивается и вперяет взгляд в стену. Вот только он ничего не видит. Эта точка моя, и только моя. Я чувствую. Фыркнув, он ведет меня к кровати и ставит перед ней на колени, а затем укладывает животом. Он будет сейчас… Но я не хочу… И именно поэтому он должен. Должен. Наказания не обсуждаются, помнишь? Жаль, что точка осталась где-то за моим левым плечом. Я хотел бы ее видеть, пока он… — Ты сказал, что тебе это нужно, — бубнит, словно сквозь толщу воды за моим плечом. Его голос искажается, отдаётся эхом, словно мы в подземном гроте. Гладит мои ягодицы, а затем бьет с таким размахом, что меня бросает вперед и вжимает лицом в кровать. Боль мгновенно взбирается по позвоночнику до шеи и окутывает мозг прозрачным красным маревом. — Почему? — По… тому что… — А правда, почему? Потому что я… Глупый вопрос. Это же очевидно. Потому что я — это я. Таких, как я, нужно наказывать. Мама часто это повторяла. Ей нравилась эта фраза. Она… емкая. И сразу все объясняет. Все знают, какой я. Все все понимают. Это ведь так про… — Отвечай! — Бьет снова, дважды, поперек ягодиц. От неожиданности я вскрикиваю, цепляюсь за лежащее на кровати покрывало, и руки обжигает огнем. Да, да, вот так, вот так правильно! Теперь несколько недель не сможешь даже ложку держать. — Потому… что… таких… как я… нужно… наказывать… — А что я еще ему скажу? — Каких «таких»? — Хватает меня за волосы и бьет снова — трижды или четырежды. Каждый удар отдается во всем теле острыми волнами. — Таких… та… ких… — Начинаю слабо, еле шевеля губами, и тут же замечаю черную точку прямо перед собой, над вытянутыми покалеченными руками. Она висит мгновение неподвижно, а затем поглощает меня целиком.