Обезьяны бога (бывш. «Константин Рихтер, к вашим услугам»)

Я бегу домой. Взлетаю по мраморным ступеням. Их всего 8, но почему-то я поднимаюсь очень-очень долго, словно лестница под ногами растягивается на несколько пролетов. Наверху стоит папа. Он раскрывает объятия и терпеливо ждет, пока я наконец-то окажусь рядом. Врезаюсь в него со всего маху и чувствую теплый живот под щекой. Только живот — ниже все теряется в тумане, будто там ничего нет, точно паха не существует. И меня это устраивает. — Я скучал, Константин. Я очень тебя люблю. — говорит он с улыбкой, и от этого почему-то начинает странно першить в горле. — Я тебя тоже, пап… — шепчу куда-то в красный бархат его халата. — Прости меня, пожалуйста… — Я тебя прощаю, мой хороший. Прощаю… — отвечает он и вдруг добавляет громко и обеспокоенно: — Константин! Константин, вы меня слышите? Константин… С трудом разлепляю глаза и вижу размытое грязно-белое вверху, а на него фоне — чью-то голову. Это не папа. Точно нет. Кто это? — Где… я?.. — хриплю. Во рту сухо, словно я не пил несколько лет. — Вы у меня дома. Точнее в подъезде. Я Теодор. Вы меня узнаете? — Размытые черты начинают складываться в знакомое лицо. Точно. Ящерица. — Пойдемте. Можете встать? Встать я могу, но… зачем? Какой смысл? — Оставь… те… — бормочу, отбиваясь от чужих рук. Они не теплые. Холодные, сухие. Не понимаю почему. Должны ведь быть горячие… — И не подумаю, — отрезает и все так же тянет вверх. — Давайте, давайте, вставайте, иначе сейчас на шум сбегутся все соседи. — После секундной паузы: — Вы же не хотите, чтобы они увидели вас в таком состоянии? Ладно, аргумент. Не хочу, это правда. За соседями всегда следуют журналисты. А за журналистами — вспышки. Они всегда вместе. Наверное, питаются друг другом. А еще — запахом свежей типографской краски. У них от него слюнки текут… Шатаясь, встаю, опираясь на заботливо подставленные плечи и локти и бреду в сторону чернеющего входа в квартиру. Ноги не слушаются, подворачиваются у порога и дальше, но Теодор крепко держит и не дает упасть. Почему я вообще… Как я тут оказался? Неужели пришел сам? Или это он вытащил меня из моей квартиры? Да нет, бред, зачем бы ему… Вдруг за спиной появляется что-то мягкое, и я понимаю, что меня усадили на диван. Наверное, тот, что в гостиной. Он мне не нравится. На нем узор в виде огурцов. Они дурацкие… — Вам надо переодеться, — слышится откуда-то сверху. — Вы весь в грязи… — Ну и что? Какая разница? Не все ли равно? — Позволите, я… Константин, вы меня слышите? Могу я вас раздеть? Константин… Да слышу я, слышу. Делайте что хотите. Мне все равно. Я хотел умереть, но идиотская черная точка помешала. Ненавижу. Я зря ей доверился. Зря почувствовал родство. Предательница. Плечам становится холодно, а затем и ногам. Видимо Теодор действительно меня раздел. Ну и ладно. Поворачиваюсь лицом к спинке дивана и ложусь, свернувшись калачиком. Сзади слышу какой-то сдавленный вздох. Вы что, Теодор, задниц не видели? Или… А. Точно. Синяки. Я уже и забыл… Теодор не задает никаких вопросов, только накидывает сверху что-то мягкое и тёплое. Наверное, плед. Я смотрю на отвратительные огурцы на обивке, которые в сумерках искажаются, дрожат и танцуют. Они похожи на деформированные члены, а завитушки вокруг — на крылышки. Куда они все летят? Или от кого? Может быть, хотят спастись от какой-то опасности?.. И я хотел, да вот не вышло… …Анна тоже говорит, что я сам виноват. Мы созванивались пару лет назад, и она так сказала. Она считает, что отец все сделал правильно. И с ней, и со мной. Говорит, он многому ее научил. Поэтому она так быстро и удачно вышла замуж. Один я почему-то занимаюсь какой-то ерундой, хотя родители уже настаивают, что мне нужно выбрать… «подходящую партию». Мне все-таки 34. Но я мужчина. Мне можно не торопиться. А Анну начали готовить к замужеству с 15. В 18 она уже родила от друга отца. Не знаю, как ее не стошнило. Он старый и толстый. У него бородавка на подбородке. Боюсь, мне родители подобрали бы такую же жену. А я не хочу жениться. Брак — пережиток прошлого, пошлая капиталистическая болезнь, вокруг которой построена огромная индустрия. Я не знаю, зачем заключать брак. Спросил бы у Анны, да она сама, наверное, не знает. Просто так положено. И то, что делал отец, — тоже положено. Наверное, так и есть. Я не знаю. Может быть… — Константин… — тихий шепот у уха. На плечо ложится чужая рука, и я вздрагиваю. Огурцы на обивке бросаются врассыпную, и теперь уже совсем не напоминают члены. Предатели. Тоже бросили меня в самый неподходящий момент. — Константин, вы меня слышите?.. — Слы… шу… — Хорошо, — с облегчением. — Я уже хотел вызвать скорую. — Скорую? Зачем? Со мной все нормально. — Вам нужно поесть. И попить. Сядьте, пожалуйста… — Мотаю головой. Не хочу я садиться. И есть не хочу. И пить. Ничего не хочу… — Константин, прошу вас… Ждет несколько секунд, но я не шевелюсь, и он отходит. Вообще я не хочу, чтобы Теодор уходил. Он теплый. От его тела пышет чем-то… приятным. Я бы хотел, чтобы он меня обнял. Но… за объятиями обычно следует секс. Секса я не хочу. Наверное… Представляю, как он ложится сзади, прижимается животом и грудью к моей спине. Сначала — успокаивающе поглаживает, укачивает, словно ребенка. Мне спокойно и хорошо, потому что рядом кто-то большой и надежный. От этого в груди что-то начинает тихонько цвести. Теодор держит меня в руках, касается плеч, рук… а затем паха. Скользит по члену, между ягодиц… Мягкий воздух между нами становится колючим и тревожным. И вот мы уже не покачиваемся, а дергаемся, меня сотрясают фрикции, и зубы клацают от каждого толчка… Нет, не хочу так. Не сейчас. Пусть лучше не касается вообще. Я… Внезапно все вокруг становится слишком ярким, я моргаю один раз, а затем второй, уже от яркого утреннего света, бьющего в окно. Кажется, я заснул, и во сне повернулся к нему лицом. Черт. Снова моргаю, медленно сажусь и вижу в кресле Теодора. Он тоже задремал — прямо так, сидя. Лицо расслаблено, рот чуть приоткрыт. Он сидел со мной столько времени? Зачем? Пытаюсь потереть лицо, но ладони обдает жгучая волна боли. Шиплю, и от этого звука Теодор вздрагивает и распахивает глаза. — Вы проснулись, — звучит с такой надеждой, как будто я был при смерти или вышел из комы. Да что он… — Как себя чувствуете? — Нор… мально, — хочу сказать обычным голосом, но хриплю и закашливаюсь. — Я принесу воды. — Встает и быстрым шагом идет на кухню. Почему он так… Не знаю, какое слово тут подобрать, но… Раньше он был холодным, закрытым, а теперь носится со мной, как курица-наседка. Какая глупость… Возвращается со стаканом, хочет сунуть его мне в руки, но, кинув взгляд на ладони, ставит на журнальный столик и снова уходит. Приносит металлическую многоразовую трубочку. Предусмотрительно… Сползаю на пол вместе с пледом и тянусь к трубочке. Я и правда кошмарно хочу пить… Я и забыл, что хотел раньше. — Вам все же нужно… — Как я сюда попал? — перебиваю, глядя на Теодора над почти пустым стаканом. Из-за краешка видна только его голова, плечи и спинка кресла. Он парит над стеклом, словно херувим без тела. — Я не знаю. — Разводит руками. — Я услышал стук снаружи и вышел посмотреть. Вы сидели у моей двери и постукивали ногой. Вот так. — Похлопывает ладонью по столешнице в каком-то странном ритме: два длинных удара, два коротких, один длинный, два коротких. Почему я… Я этого не помню… — Странно. — Допиваю оставшиеся пару глотков воды. Значит, я как-то дошел сам. Почему именно сюда? Почему я пошел к человеку, который выгнал меня пару дней назад? Не понимаю… Пару секунд молчит, а затем спрашивает мягко, словно боится взрыва: — Вы… что-то употребляли? — Нет. — Для верности мотаю головой, и комната начинает кружиться. Блядь, возможно, мне и правда стоит поесть… — Это… просто нервы. Со мной… такое случается. — «Просто нервы»? — Вскидывает брови. — Вы явно не помните, как оказались здесь, — начинает спокойно, а затем распаляется все больше и больше: — …при этом не принимали наркотики, а алкоголем от вас не пахнет. Вся ваша одежда в грязи, как будто вы много раз падали, а тело — в кошмарных кровоподтеках. Это… не «просто нервы»! Пф. Браво, Шерлок. Ты так выделил слово «кошмарные», как будто только и ждал, когда его скажешь. Обычные кровоподтеки, подумаешь… — Со всеми бывает. — Равнодушно пожимаю плечами, гоняя ребром пальца трубочку в стакане. Ну ведь правда. С каждым, наверное, такое случалось хотя бы раз… — Нет, не со всеми! — едва не вскрикивает. Поднимаю на него взгляд, и теперь мы оба удивленно пялимся друг на друга, как два идиота. — Не со всеми, Константин, — уже тише, словно с тяжелобольным. — Вы… — Жует губы, нервно постукивая пальцем по подлокотнику. Да что с ним? Никогда его таким не видел. Впрочем, мы и встречались-то пару раз… — Что с вами произошло? Вам… Может быть, нужно подать заявление в полицию?.. — Никакой полиции! — восклицаю раньше, чем успеваю подумать. Никакой, сука, полиции, даже если бы меня… — Понимаю… — Смотрит с таким сочувствием, что становится тошно. Просто замечательно, теперь он думает, что я… какая-нибудь жертва насилия. Мерзость. — Послушайте… — Бросаю трубочку и поплотнее закутываюсь в плед. Как ему объяснить? Нужно ли объяснять? Я не хочу, чтобы он меня жалел и смотрел вслед вот этим противным сочувственным взглядом. От него хочется помыться, содрать ногтями кожу и… …все рассказать. Объяснить, как на самом деле было. Чтобы сочувствие сменилось отвращением, чтобы… А что… если правда? Внезапно меня пробирает смех. Уже все знают. И он должен знать. Еще раньше должен был. Ведь он, человек с папиным взглядом, всё… Смотрю на Теодора, и от выражения его лица начинает чесаться все тело. Мне не нужна твоя жалость, понял? Я не жертва. Я ровно наоборот. Я сам этого хотел. Сам. И тогда, и сейчас. Ты меня понял? Это я, я, я, я! — Послушайте… — повторяю снова. Облизываю губы и начинаю говорить. Слова льются изо рта, с языка спрыгивают отец, Лилит, Виктор и Вельзевул. Они топчутся по моей нижней губе маленькими ножками. Ходят крохотные и важные, оставляя каждый свои следы… С каждым словом Теодор распахивает глаза все шире и шире, хотя, кажется, уже некуда. Сейчас он похож не на херувима, на большую жабу, едва торчащую из воды. Еще чуть-чуть, и глазные яблоки вывалятся, покатятся по ковру, собирая волосы и сор, и остановятся прямо у моей ноги, ткнувшись в большой палец. Когда я заканчиваю, он прикрывает рот. Зевает? Не думал, что так скучно рассказываю… — Боже, — выдыхает. — Мне так… так… жаль… Сука! Да какого хуя! — Нет, вы не поняли… — цежу сквозь зубы. — Я… Я… — А что я? Какое слово будет правильным? — Это я… — Нет, я все понял, — перебивает с такой болью в глазах, что от нее, кажется, начинает светиться радужка. Встает со своего ангельского кресла, подходит ко мне и садится на корточки. Поднимает упавший плед и накрывает им мои плечи. Смотрит в глаза. — Вы не виноваты, Константин… От одного звука этого слова что-то дергается во мне, лопается, и огромная зловонная волна обрушивается с дальних границ черепа в центр. Нет! Нет, стой, не надо! Прекрати, перестань! Это не то слово, не то, не то, нет, нет, нет! Это я… я… Я хотел, я сделал так, как я хотел, все было по моей воле. Все было так, да, да, да! Ты сам попросил Вельзевула, помнишь? Ты сам с ним пошел. Ты сам забрался на папины колени. Ты сам, сам, сам… Ты… — …зря я… Константин, вы меня слышите? — Наклоняется ближе, что-то увидев в моем лице. Опять весь — беспокойство и желание квохтать. Да, блядь, я тебя слышу! Ты несешь какую-то чушь! Отшатываюсь, отталкиваю и его самого, и его мерзкие заботливые руки, мечтающие пробраться куда-то внутрь. Мне надо… Мне надо… — Где… моя одежда? Мне надо… идти… Да, идти. Мне надо… домой. Наверное, жук на машине уже уехал. Какого цвета она была? Не помню… Я точно помню, что хотел белую. Я хотел, чтобы было красиво. Я… Пытаюсь встать, но не могу даже приподняться. Меня шатает и ведет в разные стороны, комната плывет под взглядом. — Стойте. — Тянется ко мне, но больше не смеет касаться. Выглядит виноватым и каким-то непривычно неуверенным. Забавно. Он не знает, что со мной делать. Возможно, я даже его пугаю. Какая прелесть. Меня снова разбирает смех. Я прячу его в собственном плече. — Вы вряд ли пройдете даже пару шагов… — почти умоляюще: — Останьтесь. Я постелю вам в гостевой комнате. Выспитесь, придете в себя… — совсем тихо: — Пожалуйста… Пожалуйста? Серьезно? Он… просит меня не уходить? Это… что-то новенькое… Разглядываю его, словно вижу впервые. Почему он… Зачем он… Может… это какой-то план? Оставить меня здесь, чтобы… Чтобы что? Что ему от меня может быть нужно? Что я могу ему дать? Секс? Так стоит только попросить. Слишком сложная схема для получения того, что и так доступно. Или… Вот именно. «Или», Константин. Или он из Ведомства. Хочет разговорить тебя, собрать компромат. Ждет, когда ты сдашь всю Черную бурю своим болтливым тупым языком. Знал бы он, что сдавать уже нечего… Нет, нет, стой, это тоже как-то… глупо. Проще — отвезти тебя на допрос, а не укрывать пледиком и поить водичкой, носиться вокруг, словно ты хрустальная ваза. Сломать тебя в допросной куда проще, чем… здесь. Ладно. Хорошо. Но… Тогда я не имею ни малейшего понятия, почему он так хочет, чтобы я остался. Путешествую взглядом по его лицу, глазам, кончику длинного носа, скулам. Они что-то должны мне сказать, прояснить, но… Что значит это страдальческое выражение? О чем говорит эта складка между бровей? Я не знаю… — Ладно. Я… останусь. — В конце концов, он прав. Я вряд ли сейчас дойду даже до входной двери. — Замечательно! — Едва не хлопает в ладоши, сияя как начищенный пятак. — Давайте помогу вам подняться. — Тянет ко мне руки. Когда я не реагирую, добавляет с иронией: — Ну же, не бойтесь, я не кусаюсь. Я тебя не боюсь. Еще чего! Путаясь в пледе, льну к Теодору и кое-как встаю на ноги. Все тело дрожит, потолок прыгает, но… Мне не так плохо, как обычно. Тошнит, но слабее, качает, но будто не всерьёз. Не понимаю, что изменилось. Это ведь не в первый раз. Не в первый раз я прихожу в себя в синяках. Не в первый раз теряю память о последних днях. Не в первый раз стою на балконе, думая о том, чтобы спрыгнуть. Не в первый раз прихожу в себя непонятно где. Не в первый раз… Теодор теплый. Я опираюсь почти всем весом, и он держит так крепко, что почему-то в голове возникает мысль: не отпустит, даже если рухну без сознания. Это так… Я прижимаюсь к нему голый. У меня должно, наверное, стоять, но не стоит. А у него? Любой нормальный человек бы воспользовался моментом. Почему он медлит? Или… Да, точно, мы ведь идем в спальню. Теперь понятно. Теперь все абсолютно понятно. Значит, все же поэтому он хочет меня оставить. Все мышцы в теле расслабляются. Я чувствую облегчение. Так приятно, когда больше нет никаких загадок. Делаю шаг вместе с Теодором, а потом еще один. Постепенно мы доходим гостевой комнаты. Обои в ней ужасные — персиковые, с теплым подтоном. Мебели минимум: двуспальная кровать, кресло, шкаф. На окне длинные неплотные шторы. Почему-то серые. Он сажает меня в кресло, уходит и возвращается с постельным бельем. Молча, иногда поглядывая на меня, перестилает постель. Уходит снова и возвращается со стаканом воды, телефоном и каким-то тюбиком. Это смазка? Мне становится неуютно. Облегчение исчезает. На самом деле я сейчас не хочу. Я сижу-то с трудом. Хотя… если лечь на живот, то… ягодицам будет больно, но я хотя бы смогу закрыть глаза и отключиться. Да, да, так и сделаю. Если… — Вставайте. — Подходит ближе, обхватывает меня поперек спины и помогает встать. — Вот так… Вместе мы идем к кровати. Я абсолютно голый, потому что плед остался лежать на полу. В принципе для того, что сейчас будет, одежда не нужна… Теодор склоняется, аккуратно кладет меня на матрас и тут же укрывает одеялом. Стоп. Это же… Нет, погодите, зачем одеяло, если… — Мазь от синяков. — Берет с тумбочки тюбик и показывает мне название. Я даже не читаю. Мне все равно. Понятия не имею, как называются такие мази. Никогда ими не пользовался. Я получаю синяки не для того, чтобы их сводить. — Позволите?.. — Указывает взглядом на мои руки. Я ничего не понимаю. Ведь секунду назад все было просто и ясно, естественно, а теперь… — Не нужно. — Мотаю головой. — Сами пройдут. — Они будут сходить несколько недель, — уговаривает мягко, осторожно. — Все это время будет больно… — Я так и хотел, — отрезаю. — Чтобы было больно. И снова — в з г л я д. Понимающий, жалостливый. Словно я — щенок, которого он нашел в мусорке. Лучше бы и дальше оставался насекомым. Это хотя бы честнее. Презрение понятнее этой маски доброты. — Хорошо. — Кладет мазь на тумбочку и встает. — Как проснетесь, разбудите меня. Я буду в своей комнате. — Кидает взгляд на тумбочку. — Я зарядил ваш телефон. Он был в кармане. Как сможете, дайте близким знать, что вы живы. — У меня нет… — Какое мерзкое слово! — …близких. — Родителям знать о том, что случилось, необязательно. Ты же не хочешь, чтобы тебя опять сдали в психиатрическую больницу, да? Пялится на меня пару секунд, качает головой, а затем уходит, не говоря ни слова. Вот и славно. Проваливай вместе со своим взглядом и теплыми руками. Заебал. Откидываюсь на подушку. Надо проверить телефон, но для этого его придется взять в руки, а я не могу. Ладони ноют и саднят, в центре что-то дергается от боли. Хочется спать, но как тут заснешь, когда… …Мне снятся Теодор и почему-то Марк. Они стоят оба передо мной и почему-то разглядывают кольца на своих пальцах. — Я принимаю ваше предложение, — с улыбкой говорит Теодор, и мне становится страшно. Я ничего ему не предлагал, я ничего не просил, откуда кольца, откуда Марк, почему… Пячусь, пытаюсь сбежать, но запинаюсь и лечу в черноту. Через мгновение меня принимает зеленая короткая трава какого-то парка. Сзади по дорожкам гуляют люди, а справа на лавочке кто-то сидит. Я кидаюсь к нему и понимаю, что вдруг стал ниже ростом. Я совсем крохотный, бегаю на четвереньках и порос длинной белой шерстью. Подняв глаза, я понимаю, что передо мной дьявол, а я скачу между его ног, виляя хвостом. — Хороший мальчик, — говорит он, и у меня встает. — Ты выжил. Молодец. И вывел на чистую воду сильнейшего из демонов. Это достойно награды. Я никого на чистую воду не выводил, но радуюсь его похвале и скачу на задних лапах еще сильнее, оставляя пыльные следы на его дорогих брюках в районе паха. — Умница. — Смеется и треплет меня по щеке. — Открой рот. Я открываю. Дьявол проталкивает большой палец в перчатке внутрь и надавливает на язык. Он этого хочет? Я смыкаю губы — человеческие, не собачьи — и послушно сосу, глядя в его яростные восторженные глаза. Сейчас я почему-то помню нашу первую встречу и причину, по которой он дал мне метку. — Я скоро призову тебя и вручу награду, а пока… — Он щелкает пальцами. Я кончаю и просыпаюсь с бьющимся у горла сердцем весь в собственной сперме.