Тени Просветления. Камень, что помнит.

Тишина, воцарившаяся в доме №4 после взрыва вазы, была густой, липкой и ненатуральной. Она висела тяжелым покрывалом, заглушая даже привычные звуки улицы. Гарри, запертый в чулане, прижав колени к груди, слышал только бешеный стук собственного сердца и… царапанье. Мелкий, настойчивый звук мела по дереву пола в коридоре прямо за дверью. Петунья все еще что-то рисовала. Рисовала с фанатичным усердием, бормоча под нос обрывки молитв и проклятий, перемешанных с именем «Лили». — …круг нерушим… соль освященная… да не переступит порога нечисть… глаз из леса да ослепнет… Ее голос, обычно такой резкий и властный, дрожал от страха. Этот страх, острый и кислый, пробивался сквозь щель под дверью, смешиваясь с запахом ладана и чего-то едкого – возможно, той самой «святой воды», которой она теперь, наверное, кропила пороги и окна. Гарри чувствовал ее ужас кожей, как физическое давление. Почему? Почему он вызывал в ней такой леденящий ужас? Он всего лишь… отшатнулся. Разве это заслуживало такой реакции? Он вспомнил яркую вспышку света, ослепительные осколки. Это было страшно. Но страх тети был иным. Древним. Иррациональным. Как будто она видела в нем не племянника, а воплощение чего-то невыразимо чудовищного.

***

В гостиной Вернон Дурсль, забинтовав порезанную осколком руку, ходил взад-вперед, как раненый медведь в клетке. Его лицо было багровым, жилы на шее пульсировали. Каждый его шаг заставлял дрожать хрустальную люстру. — Нельзя оставлять его здесь, Петунья! — его голос был хриплым от сдавленной ярости. — Ты видела?! Видела, что он сделал? Это не просто выходки! Это… это дьявольщина! Как у той твоей сестры! Но хуже! Намного хуже! Он взорвал вазу Мардж взглядом! ВЗГЛЯДОМ! Петунья, закончив рисовать сложный переплетающийся узор мелом вокруг чулана, подняла голову. Ее глаза были огромными, запавшими. В руках она сжимала пузырек с прозрачной жидкостью и пучок засушенных трав. —Я знаю, Вернон, знаю! —ее шепот был прерывистым. — Лили… она могла заставить цветы распускаться. Или заставить чашку упасть. Но она не… не взрывала вещи! Не делала мир таким… ярким и страшным! — Она содрогнулась, вспомнив ослепительную вспышку красок. —Это что-то другое. Что-то из леса. Оно в нем. Оно смотрит его глазами! — Леса? Какого еще леса? — рявкнул Вернон, но в его глазах мелькнуло непонимание, смешанное с суеверным страхом. Он не видел теней, как Петунья или Гарри. Но он чувствовал. Чувствовал ледяные сквозняки в запертых комнатах. Чувствовал, как иногда предметы на его столе едва заметно сдвигались сами по себе. Чувствовал гнетущую тяжесть в доме, когда мальчик был рядом. Это было необъяснимо, и потому вдвойне страшно. — Мы должны от него избавиться! Сдать в приют! В интернат для умалишенных! — Нет! – Петунья вдруг вцепилась ему в рукав пижамы. Ее пальцы были ледяными. — Нельзя просто так… Они узнают. Оно узнает. Или те, кто за ним наблюдает. Помнишь письма, которые приходили после их смерти? Угрозы? Предупреждения? «Оставьте мальчика у себя, он будет в безопасности…» Безопасности! Ха! — Ее смешок был истеричным. — Он принес опасность в этот дом! Но если мы его выгоним… —Она не договорила, лишь судорожно сглотнула. Страх перед неизвестными «ими» был почти равен страху перед племянником. Дадли, притихший в углу дивана и завороженно разглядывающий царапину на своей щеке (маленький герой, раненый монстром!), вдруг поднял голову. Его туповатые глаза были округлены от испуга. — Ма… мам?» — он указал толстым пальцем на дверь. — Там… там опять тени? Как вчера? Большой паук? Петунья побледнела еще больше. —Нет, Даддикин, нет паука, — она заговорила слащаво, но голос дрожал. — Мама нарисовала защитные круги. Они не пройдут. Ни пауки, ни… ни Оно. Она бросила взгляд на запертую дверь чулана, как будто ожидая, что она вот-вот рухнет под натиском невидимой силы.

***

Два года. Два долгих года с тех пор, как ваза тети Мардж разлетелась на ослепительные осколки. Два года жизни в клетке, стены которой были сплетены из страха, ненависти и безумных ритуалов. Чулан под лестницей перестал быть просто местом для сна. Он стал крепостью, тюрьмой и алтарем одновременно. Петунья Дурсль превратила порог в произведение абсурдного искусства. Толстая линия соли, смешанной с чем-то горько пахнущим (Гарри подозревал, что это толченый мел и святая вода), окаймляла дверь. Над косяком висело маленькое выпуклое зеркальце, направленное наружу, а на самой двери, мелом, Петунья вывела сложный, дрожащий узор – спираль, заключенную в треугольник. Каждую субботу, с трясущимися руками и бормоча молитвы на непонятном языке, она обновляла соль и рисунок. Гарри чувствовал ее страх сквозь дерево – липкий, холодный пот отчаяния. Он больше не пытался понять почему. Он просто знал: он – источник этого ужаса. Он – оно. Вернон Дурсль перестал просто кричать. Его гнев стал холоднее, опаснее. Он больше не называл Гарри "мальчиком". Он использовал местоимения. "Оно опять смотрело на Дадли". "Уберите это с кухни, пока мы едим". "Замкните это". Гарри научился передвигаться по дому как призрак: бесшумно, прижимаясь к стенам, опуская взгляд, чтобы не встретиться с налитыми кровью глазами дяди. Но иногда Вернон просто смотрел на него. Долгим, тяжелым, изучающим взглядом, в котором смешивались ненависть и какое-то животное чутье, словно он пытался унюхать приближение бури. Гарри чувствовал, как под этим взглядом его собственная тень на стене начинала корчиться и пульсировать, как живая. А Дадли... Дадли менялся. Его тупая жестокость приобрела странный, истеричный оттенок. Он все еще задирал Гарри, но теперь не с самодовольным хрюканьем, а с диким, почти испуганным блеском в маленьких глазках. Он мог внезапно замолчать посредством насмешки и уставиться в пустоту за спиной Гарри, его лицо искажалось гримасой, не то отвращения, не то ужаса. Иногда он бормотал что-то себе под нос, бессвязное: "...шевелится... вода в ванной шепчет... ключ... где ключ?" Петунья бледнела, услышав это, и крестила сына дрожащей рукой, брызгая на него водой из своего пузырька. Гарри знал – Дадли тоже слышит. Слышит шепот, но не так, как он. Для Дадли это был хаос, бессмыслица, сводящая с ума. Для Гарри... для Гарри тени были постоянным фоном, иногда мучительным, иногда пугающим, но иногда... иногда в этом хаосе находились островки странного спокойствия. Легкие, невесомые прикосновения к вискам, шелест, похожий на успокаивающее шипение кошки, вибрации, гасившие самые острые иглы страха в его голове. Он не понимал их, не доверял до конца, но они были его тени. Его единственные "друзья" в этом аду. Однажды утром, когда Гарри драил ванную (запах хлорки смешивался с вездесущим запахом ладана), он почувствовал знакомый холодок у щеки. Одновременно в его сознании пронеслось предупреждение, острое, как укол иглы: — Осторожно! Он инстинктивно отпрянул от раковины. В ту же секунду тяжелая стеклянная мыльница, стоявшая на краю, сорвалась и с грохотом разбилась о кафель, едва не угодив ему в ногу. Гарри замер, глядя на осколки. Это был не он. Он даже не прикоснулся к мыльнице. Но тень за его спиной, отраженная в мокром зеркале, на мгновение показалась ему слишком густой, слишком... довольной. "Почему" подумал он отчаянно, обращаясь к пустоте. "Почему ты предупредила? И почему она упала?" Ответа не последовало. Лишь легкое дуновение прохлады коснулось его затылка, как поглаживание. Это было одновременно утешение и загадка. Напряжение в доме достигло предела. Петунья стала похожа на загнанную лань. Она вздрагивала от каждого звука, приписывая Гарри малейший скрип половицы или шум ветра за окном. Вернон ходил по дому, как медведь в клетке, его кулаки сжимались при одном взгляде на запертую дверь чулана. Дадли стал еще более буйным и непредсказуемым, его приступы ярости сменялись периодами странной апатии, когда он часами сидел, уставившись в стену и шевеля губами без звука. Именно в такую минуту гнетущей, звенящей тишины, разорванной только нервным постукиванием ложки Вернона о край чашки, оно и случилось. Щёлк! Звук был тихий, но отчетливый. Что-то маленькое и плоское проскользнуло в щель под входной дверью и упало на коврик в прихожей. Все трое Дурслей вздрогнули, как по команде. Вернон медленно, с угрожающей грацией, отодвинул стул. Петунья замерла с чайником в руке, ее глаза расширились до предела. Дадли перестал шевелить губами и уставился на дверь. Гарри, стоявший у раковины и мывший чашку, почувствовал, как воздух в кухне сгустился, стал вязким и тяжелым. Он видел конверт. Он был толстый, желтоватого пергамента, а адрес был выведен изумрудно-зелеными чернилами, которые, казалось, слегка светились изнутри даже в полумраке прихожей. Мистеру Г. Поттеру Чулан под лестницей. Дом №4 по Тисовой улице Город Литтл Уинкинг Графство Суррей. Сердце Гарри бешено заколотилось. Письмо. Ему? Но кто? Как они знают про чулан? Про то, что он здесь? Вернон Дурсль был первым, кто пришел в себя. Он ринулся в прихожую, огромный, багровый от внезапно хлынувшей ярости и страха. — НЕТ! — заревел он, поднимая конверт. Его пальцы сжали пергамент так, что костяшки побелели. — НЕТ! ЭТОГО НЕ БУДЕТ! ТЫ НЕ ВОЗЬМЕШЬ ЕГО! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! — Вернон, осторожно! — завизжала Петунья, роняя чайник. Фарфор разбился, горячая вода брызнула на пол. —;Не трогай его голыми руками! Это может быть... может быть заразно! Оно зовет! — Зовет? — Вернон оскалился, разрывая конверт пополам с диким рычанием. Изумрудные чернила на разорванных краях вспыхнули ярче и погасли. — Пусть зовет! Я знаю, что делать! Мы прятали это... Оно... годами! И будем прятать дальше! Никто не узнает! Никто не придет! Он бросил разорванные клочки пергамента в камин, где тлели утренние угли. — Сожги! Сожги дотла!" Но пергамент не горел. Он лежал на углях, лишь слегка обугливаясь по краям, испуская тонкую струйку дыма, пахнущего... пахнущего мхом, древним деревом и чем-то электрически-живым. Запах Запретного Леса из снов Гарри. — Не горит... – прошептала Петунья, отступая, ее лицо было пепельно-серым. — Оно сильнее... Глаз из Леса... он нашел нас... — МОЛЧИ! — рявкнул Вернон, хватая каминную кочергу. Он стал яростно колотить по пергаменту, пытаясь втолкнуть его глубже в огонь, разорвать на еще более мелкие клочки. — СГОРИ! СГОРИ, ПРОКЛЯТОЕ! Дадли вдруг засмеялся. Высокий, истеричный, безумный смех. Он показывал пальцем на отца, колотящего кочергой по негорящему письму. — Ключ! Папа, ты ключ! Бей! Бей в дверь! В этой сцене безумия Гарри стоял у раковины, его руки все еще были в мыльной воде. Он чувствовал все: дикий страх Петуньи, яростное отчаяние Вернона, безумный хохот Дадли. Он чувствовал, как тени в углах комнаты сгустились, заволновались, как стая ворон перед грозой. Но сильнее всего он чувствовал... Зов. Тот самый, о котором кричал Вернон. Он исходил от клочков пергамента в камине. Тихое, настойчивое, знакомое эхо. Оно звучало не в ушах, а где-то глубоко внутри, в самой его груди, там, где иногда щемило от одиночества. Оно звало его домой. В то место, где его поймут. Или... где его кошмары станут реальностью? Холодное, невесомое прикосновение легло на его плечо. Шелест в сознании был мягким, но твердым.— Не бойся. Твой путь начинается. Они не смогут удержать. Гарри посмотрел на разъяренного Вернона, на рыдающую Петунью, на хохотающего Дадли. Посмотрел на клочки пергамента, упорно не желавшие гореть. Посмотрел на свою тень на стене – она казалась спокойной, почти улыбающейся. Он не знал, куда ведет этот путь. Он не знал, что ждет его в конце. Но он знал одно: клетка из соли, страха и лжи больше не могла его удержать. Дверь, пусть и разбитая кочергой безумца, была открыта. И что-то огромное и древнее, пахнущее мхом и озоном, стояло на пороге.