Credo ossuarium

— Где ты шлялся, Дазай? Уже половина третьего, а ты никак не появлялся на рабочем месте! Дазай был частным детективом — не подчинённым государству, не служителем закона, но человеком, к которому шли, когда прочие надежды уже иссякли. Эта работа пленяла его: наблюдение за людьми, разговоры с потерпевшими, поиск незримой связи между уликами — всё это не было для него хобби или прихотью. Это было призванием. В городе его знали все — от младенцев до старцев. И не просто знали: уважали, верили, искали в нём спасение. Он стал местной легендой, «Шерлоком Холмсом» в человеческом обличье, способным, словно по наитию, указать на преступника с такой точностью, что поневоле вспоминались самые искусные меткие стрелки на дуэлях, попадавшие в сердце с первого выстрела. К нему обращались буквально все. Дети, едва научившиеся ходить, сбивались с пути и забегали в его крошечную квартирку — ту самую, что сдавала ему внаём добрая миссис Кое, женщина строгая, но сердечная. Малыши с мольбой просили найти потерянный мячик, надеясь, что им действительно помогут. Молодые девушки, дрожащие от обиды, с растрёпанными волосами и дрожащими губами, врывались в прихожую и просили вернуть украденное ожерелье. А были и такие, что теряли самое дорогое — детей. Матери, потерявшие своих чад в подворотнях или вовсе не сумевшие их отыскать, являлись к нему в слезах, с дрожью в руках протягивали тяжёлые конверты, полные денег, просили да умоляли. Но Дазай не брал платы. Никогда. Даже когда ему сулили последнее, даже когда рыдали у его дверей, благодарили, склонялись до пола — он отказывался. Говорил просто: «Ребёнок важнее всех денег». Говорил: «Монеты — ничто перед душой». И всё же, спустя время, кто-то из них всё равно тайком присылал ему конверт по почте. Плотно запечатанный, тяжёлый от медяков — и Дазай, получив его, уже не имел права отказаться. Ни выбросить, ни отвергнуть — просто откладывал в ящик стола. Да, к нему шли все. Но он помогал — не всем. Только тем, чья история пробуждала в нём искру. Не потому, что был холоден или черств — напротив. Он всегда помогал друзьям, помогал тем, к кому чувствовал нечто живое. Но порой — просто проходил мимо. Потому что дело не трогало его душу. И всё же, несмотря на такую своеобразную избирательность, многие полагались на него — и Дазай никогда не подводил. Он был для них не детективом, а последней инстанцией. Тем, кто встанет даже тогда, когда никто другой не может. Терпели его не все. Его вольный нрав, его игривую улыбку посреди самой мрачной сцены, его шутки, когда дело едва не рушилось, — выносить это мог лишь один человек. Куникида. Верный спутник, сосед, единственный, кто знал, как усмирить ураган по имени Осаму Дазай. Они были как две стороны одной монеты — сыщик и его тень. Шерлок и Ватсон, если угодно. В их городке не было им равных: ни по скорости, ни по точности, ни по тому чувству неизбежной справедливости, с которым они раскрывали преступления. Сегодняшний день был как нельзя более типичен для Лондона: серый, туманный, с промозглым дождём, который просачивался даже сквозь зонт и пальто. Прохожие спешили под навесы, зонтики мелькали, как крыла чёрных ворон, а дети, которых отпустили родители прогуляться, с восторгом прыгали в лужи. Старушки, торговавшие цветами, торопливо закрывали лавки, спасая букеты от воды. И только один человек — с синими тенями под глазами, с влажными от дождя волосами, с уставшей, но довольной улыбкой — появился в дверях их общей квартиры. Куникида метнул в него острый взгляд. Из-под чужих ботинок капала грязная вода. Он вздохнул, сдерживая ярость: — Я только что вымыл пол, ты, чёртов болван! Какого дьявола ты заявляешься в таком виде?! Не дожидаясь ответа, он поспешил на кухню за веником и совком. Дазай же, едва услышав удаляющиеся шаги, ловко сбросил ботинки у самой двери и, юркнув мимо, рухнул на диван в гостиной. Когда Куникида вернулся прихожая была пуста. Только пара грязных следов вела вглубь квартиры, как тихое свидетельство очередной победы Дазая. Куникида почувствовал, что его терпение снова будет испытано. И, как и всегда, он оказался прав. Дазай вздохнул, накидывая шляпу на своё лицо. — Опять ты ворчишь, — буркнул он, ещё сильнее утыкаясь в ткань. То ли от стыда за испачканный пол, то ли от нежелания встречать вечно сердитый взгляд своего напарника — одному ему ведомо. — На улице такой дождь, а ты даже не побеспокоился, что я вышел в лёгком пальто! — А как ещё? — Куникида вспыхнул, размахивая веником с такой яростью, что Осаму инстинктивно вжался в диван, будто надеясь, что обивка сможет его защитить от ворчливого напарника. — Сначала ты, чёрт знает где, шляешься, а потом вваливаешься домой и скачешь по чисто выдраенному полу своими грязными ногами. Да я бы тебе их оторвал! — Не будь таким придирчивым, Куникидушка-а-а, — ласково протянул Дазай, натягивая шляпу чуть ли не до подбородка. — Ты ведь знаешь, за такими, как ты, ни одна леди и взгляда не бросит. — Мне бы только найти время на твоих «леди», — буркнул Куникида, устремившись обратно в прихожую, с досадой собирая следы чужой беспечности. Грязь растопталась в липкие тени, оставляя на паркете мрачную печать чьей-то невнимательности — огромную тёмную пляму, которую уж точно не оттереть веником. Придётся снова доставать тряпку. Чёрт бы побрал этого Дазая. — К нам сегодня заходила соседка с дома напротив. Помнишь её? Мисс Люси? — Да, забыть её я не в силах, — раздалось из гостиной чуть громче. Дазай, не вставая, метнул шляпу назад, и она, как по волшебству, идеально опустилась на крючок вешалки. Ни одного лишнего движения, ни сантиметра мимо — как всегда. Это было его особое искусство: не только пленять женщин с полуслова и разгадывать преступления с первого взгляда, но и метко закидывать шляпу, как будто судьба и в этом давала ему фору. Правда, получилось у него это не с первого раза. — Она готовит просто изумительные пирожки. Клянусь, едва попробовав их, я оказался на небесах. Этот вкус до сих пор живёт на моих устах... Ах, хотел бы я попробовать ещё... — А вот и попробуешь, — ответил Куникида, и Осаму заинтересованно повернул голову в сторону прихожей, откуда доносился скрип щётки. Тот сидел на корточках, возясь со злополучной плямой. — Она попросила найти её кота. Совсем недавно он сбежал и вот уже два дня не возвращается домой. Обещала угостить пирожками, если ты найдёшь её любимца. — Её кот сбегает каждую неделю, — выдохнул Дазай, мгновенно теряя интерес. В голосе его скользнула та усталая интонация, которая всегда предшествовала отказу. Куникида, не прерывая скрежет веником по полу, бросил вопросительный взгляд через плечо. Как бы ни раздражал его Осаму своими выходками, но иногда его слова действительно стоило слушать. — Интересная закономерность. Каждый понедельник, словно по расписанию, кот сбегает от миссис Люси, и она тут же обращается ко мне, даже не сделав попытки поискать его самостоятельно. И казалось бы — нормально просить о помощи при пропаже... Но его всегда находят буквально во дворе: то спит в кустах, то прячется за фонарным столбом. Понимаешь, к чему я клоню? — К тому, что тебе просто лень этим заниматься. — Не-а, Куникидушка, — Дазай приподнялся с дивана, прикрывая глаза, как будто собирался поведать миру разгадку одного из величайших заговоров. — Люси сама прячет кота. Прячет специально, чтобы иметь повод снова прийти ко мне. Всё до смешного просто. — Опять ты всё сводишь к тому, что любая дама от тебя без ума, — проворчал Куникида, яростно оттирая особенно упрямое пятно. — И это... чистая правда, — с самодовольной улыбкой произнёс Осаму. Куникида раздражённо закатил глаза, но спорить не стал. — Но факт остаётся фактом: Люси прячет кота сама, дабы встретиться со мной. А если так, то какой смысл искать то, что никогда не терялось? Куникида шумно вздохнул, отложил веник и выпрямился, будто сбросив с плеч не только усталость, но и безысходность, с которой обычно сталкивался при любом контакте с Дазаем. — А ты не думал, что, может быть, она просто одинока? — тихо сказал он, глядя на своего напарника через проём в комнате. — Что это единственный способ, которым она может привлечь к себе хоть чьё-то внимание? Осаму чуть склонил голову, будто бы задумался. Или сделал вид. Он вытянулся на диване, заложив руки за голову и уставившись в потолок с томным выражением. — Возможно... — протянул он задумчиво. — Но знаешь, Куникида... если каждый раз прятать любимое, лишь бы кто-то пришёл и заметил тебя — не опасно ли это? Сегодня кот, а завтра?.. Может, и она сама начнёт теряться специально. — Твоя логика как всегда странная. Но не буду спорить, — отозвался Куникида. Он поднял тряпку и направился на кухню, прихватив по пути ведро. — Если ты всё-таки решишь найти её кота — лучше сделай это побыстрее. Я тоже не против пирожков. Однако вся эта уютная идиллия — с обсуждением странной привязанности Люси к Дазаю и Куникиды к пирожкам — была внезапно разрезана надвое глухим стуком в дверь. Не вопрос: «Можно войти?» — а недвусмысленное предупреждение, будто незваный гость просто поставил в известность: он войдёт. И вошёл. Дверь распахнулась с едва слышным скрипом, и в комнату буквально ввалился молодой парень — взъерошенный, окровавленный, босой. Рубашка висела на нём лоскутами, будто её рвали когтями, в темных пятнах грязи и уже засохшей крови, а лицо… лицо было исказившимся криком. Неотмываемый ужас застыл в глазах, как будто он только что выбрался из преисподней. Куникида подорвался с места, не сообразив сразу, кто это и откуда взялся, — но, поддавшись инстинкту, мгновенно подхватил потерпевшего и потащил вглубь квартиры, оставляя за собой следы — смесь воды, уличной грязи и крови. Плевать, что парень выглядел как нищий, плевать, что пах улицей, железом и страхом, — он был ранен. А значит, ему нужна помощь. И всё остальное подождёт. Куникида аккуратно опустил его на диван — прямо рядом с Дазаем, чьё пальто тут же впитало в себя свежую алую влагу. Дазай, скрестив ноги, с интересом наблюдал за сценой. Он присвистнул, приподняв бровь с откровенно издевательской ухмылкой, как будто ему подкинули неожиданно экзотичный десерт. — Ну и куда ж тебя угораздило вляпаться, дружок? — спросил он сладким тоном, не обращая внимания на то, как по его одежде стекает чья-то кровь. — Э-это… — простонал юноша, едва ворочая языком. Он дрожал, как осиновый лист, дыхание было прерывистым, хриплым, и слова почти терялись в дробном стуке дождя за окном. — На меня… напал… Криминальный лорд… Улыбка на лице Дазая погасла, словно её смыло волной. Он замер. Конечно. Кто же ещё. Имя это давно витало в городе, как неуловимый мираж. Криминальный лорд. Он словно существовал вне времени и пространства, в полумраке переулков и пустых легенд. Никто не видел его лица. Никто не знал, человек ли он вообще. Лишь шёпот на губах жертв и обрывки слухов, которые даже полицейские пересказывали со скепсисом, будто передавали городскую страшилку. И всё же... Дазай помнил каждый случай. Помнил глаза тех, кто приходил к нему с мольбами: найдите. Найдите того, кто забрал моего брата, сестру, ребёнка. Но каждый раз правда оказывалась скучной — за пустой пеленой мифа скрывались лишь убийцы-дилетанты, любительские маньяки, нападающие на несчастных женщих и детей, безумцы, которым просто нужно имя. Хоть какое-то, ведь именно имена придают страху форму. Но этот парень… он дрожал не от холода. Он действительно видел что-то. И это что-то теперь шагало по улицам Лондона. — Напал в переулке… — глухо повторил юноша, — …я не успел разглядеть лицо. Он был слишком быстрым. Он… Он резко закашлялся. Дазай отшатнулся, но взгляд не отвёл, продолжая внимательно выслушивать незнакомца. — Он сказал… что хочет очистить мир от греха… и что я — один из них! Но я… я всего лишь… всего лишь сбежал из приюта! Я никому не делал зла!.. В этот момент в комнату вбежал запыхавшийся Куникида с охапкой аптечных принадлежностей в руках. Всё, что он успел схватить, он сбросил прямо на пол рядом с диваном. Руки у него дрожали — Дазай это заметил мельком, но промолчал. — Криминальный лорд, значит… — протянул Осаму, поднимая взгляд в потолок. Его голос потяжелел. Куникида поднял голову и, услышав знакомое прозвище, широко раскрыл глаза: — Опять он?! — выдохнул он в изумлении. — Дазай, я понимаю, это может показаться тебе скучным, банальным делом… но ты же видишь, что происходит! Горожане боятся. Этот парень — не первый. Не первый и, если мы не вмешаемся, далеко не последний. Он открыл баночку с перекисью, и едкий запах тут же ударил в нос. — Пожалуйста, найди его. Кто бы он ни был. Обычно Куникида никогда не просил — особенно так. Он знал, что Дазай берётся только за те дела, которые по-настоящему задевают его. Те, в которых он чувствует вкус, интригу, хищную игру. Однако сейчас на диване валялась очередная жертва лорда. Неужели Осаму и на этот раз плюнет? — Он говорил о грехе? — повторил Дазай, прищуриваясь. Парень машинально дёрнулся от боли — Куникида вылил перекись прямо в открытую рану. Паренёк вскрикнул и вжался в диван. — Неужели религиозный фанатик? Очередной сумасшедший, решивший сыграть в Бога? — Я не знаю! — застонал тот. — Я ничего не знаю! Я прибежал сюда, потому что… вы — единственные, кому верит этот город! Особенно вы, Дазай! — Мне? — удивился Осаму, чуть приподняв бровь. — Я-то тут при чём? Я просто решаю загадки, если мне не лень… Так что не факт, что я тебе вообще помогу. Куникида бросил на него испепеляющий взгляд, но ничего не сказал. Его пальцы уверенно двигались по бинтам, перетягивая кровь, как будто в этом была его последняя надежда на порядок в мире. И Дазай, зевнув, наконец нехотя проговорил: — Ладно, так уж и быть. Найду я вашего «лорда». Но делаю это исключительно из уважения к тебе, Куникида. Не к нему, — он кивнул на пострадавшего, — и не к городу. А к тебе. Он потянулся за трубкой. Это был сигнал к началу новой игры. Куникида с облегчением опустился на колени у дивана. Он аккуратно заматывал последнюю рану, и, несмотря на усталость и тревогу, в его лице зажглось что-то едва уловимое — надежда, быть может. — Спасибо, — пробормотал он, не поднимая глаз. Так началась их новая история. История, в которой мрак будет куда глубже обычной тьмы, а правда — опаснее любого убийцы. История, где за безликим прозвищем скрывается кто-то, чьё дыхание уже ощущается у самого затылка. История о Криминальном лорде — и, возможно, их самом опасном враге. Дазай впервые за долгое время почувствовал лёгкий холодок по спине. Он предвкушал нечто поистине грандиозное.