"Никита, очнись!"

День плелся, словно раненый зверь, оставляя за собой след из тоски и безысходности. Никита, воплощение Норильска, лежал на грязном, продавленном полу своей советской однушки. Комната, пропитанная запахом плесени и дешёвого табака, давила своей убогостью. В голове роились тягостные мысли, как вороньё над падалью. Вероника. Двенадцатилетняя девочка, ставшая очередной жертвой проклятого города. Её смерть, как незаживающая рана, кровоточила в его сердце. — Почему? — шептал он в пустоту, обращаясь к равнодушным стенам. Этот вопрос преследовал его годами, разъедая душу, словно кислота. Почему именно он, воплощение Норильска, должен нести на себе эту непосильную ношу? Почему он должен гнить заживо, чувствуя, как город пожирает его изнутри? Болезнь, словно злобный паразит, терзала его тело. Каждый день начинался с тошноты и рвоты. Он извергал из себя кровь, желчь и омерзительные куски гнили, словно выплёвывая прогнившую душу города. Иногда куски были огромными, обжигающими горло, застревающими в пищеводе. Тогда он корчился на полу в агонии, захлёбываясь собственной кровью, царапая ногтями линолеум. Иногда, к счастью, куски были меньше, но боль от этого не становилась слабее. Она пронизывала всё его существо, от кончиков пальцев до корней вишнёво-чёрных волос. Сегодня утром было особенно плохо. Его вывернуло наизнанку, оставив обессиленным и опустошённым. Он чувствовал, как жизнь покидает его, как медленно угасает пламя в его зелёных, словно северное сияние, глазах. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть. Навсегда. Жаль, что города не умеют умирать. Норильск, как раковая опухоль, продолжал расти и метастазировать, отравляя всё вокруг. Туберкулёз, подхваченный в этом проклятом городе, был лишь ещё одним гвоздем в крышку его гроба. Заводы, словно гигантские монстры, выплёвывали в небо ядовитый дым, отравляя воздух и его лёгкие. Каждая затяжка причиняла боль, словно лезвие, вонзающееся в грудь. Свинец, словно расплавленная лава, растекался по его венам, вызывая мучительную головную боль. Перед глазами всё плыло, словно он тонул в грязном болоте. Вдобавок ко всему, тело ломило, словно его били молотом. Кости хрустели, мышцы сводило судорогами, а кожа горела, словно его поджаривали на медленном огне. Он чувствовал себя старым, измученным, сломленным. Лежа на полу, он вдруг ощутил острую боль в животе. Приступ начинался. Скрючившись в клубок, он закричал, но крик утонул в тишине квартиры. Он чувствовал, как внутри него что-то рвётся, лопается, гниёт. Кровь хлынула из его рта, заливая лицо и пол. Он захрипел, пытаясь вдохнуть воздух, но лёгкие отказывались работать. Нащупав телефон дрожащей рукой, он собрал последние силы, чтобы набрать номер отца — Руслана, воплощения Красноярска. Первый гудок, второй, третий… Десятый. Абонент недоступен. Горькая слеза скатилась по щеке, смешиваясь с кровью. Отцу снова наплевать. Чтобы он ни делал, Руслану всегда было всё равно. Никакие достижения, никакие успехи не могли растопить лёд в его сердце. Он был одинок. Совершенно один. Последним усилием он зашёл в личные сообщения с Серёжей, его любимым, воплощением Магнитогорска. Пальцы дрожали, отказываясь подчиняться. Он с трудом различал буквы на экране. Наконец, он сумел напечатать короткую фразу: "Я люблю тебя. Прости…" Сознание померкло. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в беспамятство, был грязный потолок с тускло горящей лампочкой, отбрасывающей зловещие тени. Он знал, что это конец. Он умирал. На его запястьях и бёдрах красовались многочисленные шрамы — тонкие белые полоски, пересекающие бледную кожу. Следы лезвия бритвы. Каждая отметина — крик отчаяния, мольба о помощи. Он резал себя, чтобы почувствовать хоть что-то, чтобы заглушить душевную боль физической. Он пытался контролировать свою жизнь, оставляя кровавые метки на своём теле. Когда Серёжа увидел сообщение, сердце оборвалось. Он почувствовал ледяной ужас, пронзивший всё его тело. Что-то случилось! Не раздумывая ни секунды, он судорожно собрал рюкзак и вылетел из квартиры. Дорога в Норильск казалась бесконечной. Каждая минута тянулась, словно вечность. В голове пульсировала лишь одна мысль: "Никита, Никита, Никита…" Приехав к дому Никиты, он обнаружил, что дверь заперта. Не теряя времени, он достал дубликат ключей и дрожащей рукой вставил его в замок. Войдя в квартиру, он замер в ужасе. Запах плесени, гнили и крови ударил в нос. Комната погружена в полумрак. На стенах — облупившаяся краска, грязные обои, пятна плесени. Мебель — старая, поломанная, заваленная мусором. Квартира больше походила на склеп, чем на жилое помещение. В комнате, на полу, лежал Никита. Сердце Серёжи бешено заколотилось. Подбежав к нему, он опустился на колени. Он увидел, что Никита лежит неподвижно, в неестественной позе. Лицо — бледное, испачканное кровью. Глаза — закрыты. Дрожащими руками Серёжа попытался нащупать пульс. Тишина. Пустота. — Никита! — закричал он, срывая голос. — Никита, пожалуйста, не умирай! Он прижал ухо к его груди. Ни звука. Серёжа впал в истерику. Он тряс Никиту за плечи, кричал, умолял его открыть глаза. Но Никита не отвечал. Он был мёртв. Серёжа обнял его бездыханное тело, прижимая к себе. Слёзы градом катились по его щекам, падая на лицо Никиты. — За что? — шептал он сквозь рыдания. — За что ты так со мной? Он чувствовал себя опустошённым, сломленным, потерянным. Часть его души умерла вместе с Никитой. Он остался один в этой проклятой квартире, с мёртвым телом любимого человека. Боль была невыносимой, словно раскалённый нож, вонзающийся в сердце. Он знал, что его жизнь никогда больше не будет прежней. Он потерял всё. Он потерял Никиту. И в этот момент он понял, что Норильск забрал у него не только Никиту, но и его самого. Он остался один в этом проклятом городе, обречённый на вечное одиночество и отчаяние. Смерть Никиты стала концом не только его жизни, но и надежды Серёжи на счастье.