Молчать нельзя говорить

                                  Юджи заметил это в Сукуне почти сразу. И пожалел о решении, которое было им принято, тоже – сразу.       Сукуна Рёмен был раненным человеком. Голодным, в буквальном смысле. Монстр имел оболочку монстра, но содержание исходило старыми воспоминаниями о тягостных днях, когда Сукуна выживал будучи тем, кто убил своего брата в утробе, тем кого ненавидели и ставили на низшую ступень, а то и втаптывая в слякоть земли, забирая последнее.       Все сперва казалось бредом. Юджи стал странно относиться к запахам. Позже – хуже, блевать после каждого приёма пищи, текстура казалась омерзительной, слишком яркой, заставляла глотать себя и чувствовать за это.. вину? А потом желудок крутило в обратную сторону, словно поворачивает огромное неповоротливое, неприветливое колесо, и он начинал есть. Пожирать. Сладкое, горькое, неприготовленное, сырое, склизкое. Иногда это было желание вгрызться в обычную траву, в прожилки листьев. Что происходит?       Осознание пришло позже, обухом зарядило так, что Юджи выдернуло ночью из кровати что-то, какое-то чувство, воспоминание? Что-то из сна, что буквально прошлось по оголенным нервами, и его рвало до самого утра.       Сукуна всегда молчал в эти приступы.       Больше так продолжаться не могло, Юджи уже был сам на себя не похож. Он хотел питаться, хотя бы быть в состоянии пить и не чувствовать позывы выблевать свои органы.       Обращаться за помощью он не стал. Стоило ли? Вероятно, да. Но он не был выблядком, тем, кто был внутри его сознания, и он не хотел никого ранить больше чем уже есть. Были тяжелые времена для всех в магическом и ином мире и кто он, чтобы жаловаться на свои трудности.       Он начал с малого. Анализ. Он видел бедность, он знает, что такое лишения, что такое побирательство и тоскливое чувство неизбежной смерти. Он все же живёт не в райском уголке вселенной, и многие в его окружении не могли позволить себе малой доли того, что могут сейчас современные дети.       И Сукуна молчал. Он молчал. Этим сразу же сдав себя.       Его было не заткнуть в любое другое время, но именно после снов из его же собственного прошлого, во время приёма пищи или проходя мимо ресторанов – он исчезал. Уходил глубоко в его голову, не прятался, но скрывал тенями лицо, и молча скалил зубы, от которых фантомно несло гнилью.       Юджи же монстром не был.       И Юджи как никто мог с этой проблемой ему помочь.       Чувство голода скребло его постоянно со дня поселения Сукуны в его теле и это ощущалось ненормально. Стоило оказаться на площадке для спарринга, на занятиях, лекциях, на заданиях и даже ночью, после плотного ужина – чувство голода разъедало внутренности изнутри, утаскивало глубоко в чернильную тьму с жгуче багряными разводами, где его ждал нечеловек, который следил за каждым его шагом, вздохом, беспрестанно.       Сукуна был голоден. И Юджи знал, что с этим делать.       Или нет.       – Я сейчас кое что скажу, а ты пообещай, что не будешь меня резать, как в одну из первых наших встреч, ладно? – Сукуна даже не изменился в лице, продолжая прожигать в нем дыру, но, ха, Юджи уверен, что видел, как дернулась его бровь. – Сначала согласись.              – Заср-       – И никаких(!) оскорблений, – бросил вдогонку Юджи, застенчиво рассматривая Сукуну из-под ресниц. – Ты уже обещал, что не будешь. Грубым.       Чужие зубы щёлкнули в громком недовольном клацанье.       Да. Он правда обещал. В полубреду, но да, было соглашение.       Сукуна вздохнул и Юджи довольно вскинул руку – этот мужчина у него под каблуком. Ну или как там... ой, неважно.       Так начались их приёмы пищи. Экзекуции, если спросить его поселенца.       Каждую ночь Юджи вставал и уходил в свою квартиру, пока наставник и его друзья отходили ко сну, чтобы начинать приготовления по внедрению пищи в Сукуну.       Шло совсем негладко.        И не потому что в нем был поселен Король проклятий, тысячу лет отроду, у которого скверный характер существа, которое не знает, что такое доброта, честь и мир. Все было куда серьезнее, потому что Сукуне нужна была не просто еда и он ехидничал или капризничал.       Ему нужна была помощь.       Юджи не мог вытащить у него и слова. Мужчина материализовал свой рот у него на руке и будто бы принюхивался, как собака, с помощью рецепторов: вытаскивал кончик языка, лизал пространство над "губой", как бы пытаясь найти нос, которого нет, и постоянно опускал уголки губ. И молчал. И не открывал глаз. И что важно: он не ел.       Еще точнее: он открывал глаз, высовывал язык, мазал им мимолетно гипотетическое пространство носа и закрывался наглухо. Была бы возможность хлопнуть дверью он бы ей воспользовался.       Он ничего не говорил, не вёлся на провокации, щетинился, скалил зубы лишь тогда, когда Юджи опрометчиво тыкал горячим вкусным мясом ему в рот, возмущенный и несдержанный.       Путем проб и ошибок, он пришёл к выводу, что запах мяса заставляет Сукуну хотеть смерти – не чужой. А еще запах мяса напоминал ему о сожжённых телах других детей, которые были в лагерях того поколения. Юджи, догадавшись, пораженно выдохнул и сполз на пол своей маленькой кухни, где они когда-то очень давно с дедушкой готовили ужины.       Пол был холодным. На душе зябко отражало. Колени дрожали, а на глазах наворачивались слезы.       Картинки стали появляться намного позже. Но, что хуже, сразу отчетливо. Конечно, Сукуна ничего сам не говорил, днем был самим собой, но часто старался не отсвечивать, чтобы у Юджи не было повода заговорить об этой стороне их взаимоотношений, но если уж приходилось сталкиваться языками, то отрабатывал за несколько смен. Мегуми уже не мог видеть лицо самого Юджи, корча рожи от одного напоминания о нападках Сукуны. Рёмену Мегуми не нравился и он любил об этом сообщать. Единственный кто держал марку – Тоге, по понятным причинам. Его флегматичный взгляд был ответом на все выбросы со стороны проклятия. Его щитом часто служил Юта, но здесь уже затихали все, и Юджи старался прятаться со скоростью света: Рёмен часто желал заиметь контроль над его телом, чтобы наконец... наконец..       Так все вставало на свои места. Ненадолго.       – Ты слишком тихий в последнее время.       – М?       – Где твоё бахвальство? Скучно.       Юджи ходил вокруг него кругами в своём, их? сознании, и пытался ласково привлечь его к их попытками питаться, хоть как-то.       Но иногда его главный козырь давал ему все привилегии, хоть многие и говорили обратное. Он пошёл лоб в лоб.       – Никакого мяса. Да?       Сукуна поднял на него острый взгляд.       Юджи вздохнул поглубже и сел на колени у трона, перечисляя, загибая тонкие пальцы.       – Мясо – табу. Жареное мясо мы исключаем, как паттерн о человеческом теле. В твоём прошлом, когда ты выживал после потери брата, оставшись один, там, в далёком ненастоящем, горела плоть. Не рассказывай почему, я не хочу знать. Ничего склизкого, мокрого, что напоминало бы грязь или дождевые лужи. Ещё – все должно быть горячим, никаких закусок. Снеки – по праздникам. Никакого сладкого, ведь ты недостоин. Не горькое, оно напоминает лекарства, оно было нужно тогда, когда было больно и тошно, сейчас это уже излишек, плохое воспоминание. Острое тоже не в счёт, слишком знакомое чувство того, как горит рот, когда хочется хоть чего-нибудь, а есть только трава.       Тишина была долгой. Голова на месте. Вроде все шло гладко.       Тогда он ему так ничего и не сказал, жег дыру в лице, глазах, метал взглядом от надбровных дуг, почему-то ушей, скул, туда-обратно, и спускался к груди, где остался шрам, что стал жечь, даже под слоями одежды: футболки и кофты.       Юджи был готов ко многому, у них был выработан некий вид поведения: неправильные слова, человеческая глупость, юношеская непосредственность: жди беды. Но тогда не были ни-че-го.       И на следующий день. И после.       Только вот в их голове в агонии крутился незаданный вслух чужой вопрос: откуда?       Откуда он, Юджи, знает?       Но ведь Сукуна сам транслировал отрывки своего прошлого в его сны. Печи для детей, которые бились друг с другом, чтобы выжить. Насилие над взрослыми, женщинами, мужчинами, стариками, которые были не способны за себя постоять. Ободряющие хлопки по тренированной детской спине, его, Рёмена, спине, впоследствии чего выдавалась награда: морская капуста, прессованный песок с бычьими внутренностями и костный мозг. Воды не было. Что такое чай? Что такое печенье? Варёное, жареное.. Нет, жареное не представлялось возможным даже произнести, не то чтобы мечтать о процессе.       Кадрами рябили детские ботинки у жалких мемориалов. Собственное молчание, бессилие, ярость. Взросление: и ничего не менялось, у Сукуны были те же приоритеты – пропитание. Только он становился другим. Сильнее. Могущественнее.       Он перестал быть человеком далеко не сразу. У него были подчинённые, подданные, слуги. Мир вокруг менялся, люди уходили, многое стиралось. Но никогда, никогда, никогда не было еды достаточно, даже, когда в ней не было необходимости. Больше её не было никогда на его столе, только глухое чувство боли и жажды осталось, как воспоминание о том, почему он должен продолжать, почему он выбрал этот путь.       Или... это не Сукуна ему показал?       Бессознательное ли?       Прошло ещё несколько месяцев молчания, тяжёлой тишины и слежки исподтишка.       Юджи учился готовить правильную еду.       Пареные овощи без специй и без масла. Вода с сахаром. Овсянка.       Он нашёл подход.       Однажды Сукуна сказал, не тихо и не со злобой, не огрызаясь и даже придержал снобизм, просто сказал, понимаете?       Он просто с ним заговорил и это заставило сердце Юджи сжаться.       – Я не знаю почему ты это делаешь, – взгляд его был другим. Он был другим. Сукуна смотрел на него дольше любого другого раза, серьёзно, но тише бросая: – Но спасибо. Юджи.       И Юджи почувствовал себя правильно.       И еще более неправильно, ведь помогая ему преодолеть тяготы его мрачного прошлого он сам по сути готовил его на убой.       Так в чем их отличие?