Снисхождение ранит, великодушие убивает

                    Кави был очень выносливым и на самом деле невероятно терпеливым.       Хайтам знал это ещё с их юношества, видел своими глазами, убеждаясь из раза в раз, и все равно сталкиваясь с этим фактом воочию не мог поверить, что это его чувственный, ранимый близкий человек, который часто не может сдержать душевной боли от любой несправедливости, которая встречалась ему на пути.       Старательный, добрый, внимательный, очень амбициозный. Аль-Хайтам не мог не любить его.       Вот только, как было это донести? Не получалось ничего категорически, сам Аль-Хайтам не имел ни одной положительной черты в коммуникации ни с одной живой душой, которая ему встречалась.       Кави не раз ставил ему упреком: ты умеешь вести себя не отталкивающе, ты просто не хочешь это демонстрировать, вдруг кто-то и правда останется рядом. И он был прав.       У Аль-Хайтама были на то причины. Его закрытый характер, гениальный ум, и упорядоченная жизнь любимого ребёнка, которого растила только глубоко пожилая бабушка: все это сделало его любимым в довольно узких кругах.       Он не умел доверять. Он знал, что мало кому нравится со своим характером, и не хотел ничего менять.       Пока не познакомился с Кави.       Их яркие ссоры, жаркие дебаты, так вкусно контрастировали с нежными мягкими вечерами, когда они вместе готовят ужин, советуются, делятся наболевшим, доверяя и доверяясь. Когда Кави позволял причесать себе волосы, поухаживать за ним, или ещё реже, когда сам Хайтам снимал наушники даже с шеи, чтобы побыть с ним наедине по-настоящему.       Это было так необыкновенно, и Аль-Хайтаму мечталось, чтобы это было вечно, без страха потерять Кави, без мыслей, что рано или поздно он уйдет от него. Глубже чувства, крепче связь. Держать его за руку всегда.       Чтобы просто они были друг у друга.       Но их моментов становилось все реже, особенно после трагедии с Алькасар-сараем. Самым лучшим, что видел Аль-Хайтам в своей жизни, самым ценным, и самым выдающимся, что видел этот мир.       И еще задолго до, когда они поссорились, когда Хайтам не смог научится понимать Кави, понимать свои чувства, видеть их самих со стороны. Чувствовать Кави. Слышать его, а не ориентироваться на образ, который он сам пропагандировал, чтобы спрятать все нежное и ранимое, самое болезненное и самое мягкое, что было его основой, его ношей и его личной трагедией. Он увидел и узнал обо всем слишком поздно, захлебнувшись своим эгоизмом.       Все рушилось ровно пропорционально разрушениям самого Кави.       Они выходили из этой их личной трагедии постепенно. Отдали долг жалкой торговке: с заработком и популярностью, востребованностью Кави, как в профессионале, это не стало проблемой, только выматывающей кражей их личного времени. И, что сложнее, они учились жить заново с новой пустотой на душе Кави. Аль-Хайтам был рядом беспрестанно после их разлуки с Академии, когда Кави дал ему шанс, когда как Хайтам дал ему кров, свое сердце и твердое плечо.       И всё немного наладилось. Аль-Хайтам так привык предлагать свои руку, грудь, и спину, и все что было бы нужно для Кави, который вел свою собственную борьбу, что немного притупил в себе чувства, которые съедали его заживо каждую маленькую крупицу времени проведённого вместе.       Он очень сильно любил этого человека.       И это чувство съело его, когда он набросился, надменно и немного незаконно на стройку за Караван-рибатом, где надёжные пустынники уже оформляли проект дома помощи для сирот оставшихся в тяжелой жизни с элеазаром. Он дал такие сроки, чтобы Кави не было в городе по крайней мере до конца весны. Он буквально заставил всех поверить, что именно сейчас нужно строить так далеко и так быстро во главе с самым лучшим человеком в мире.       Кави отозвался мгновенно, это то чем он занимался, когда был Сабзерус в Сумеру, когда Хайтам сделал все, чтобы Кави так и остался далеко от политических интриг и от угрозы, которую нёс предвестник вышедший словно на кровь навстречу путешественнице.       Сейчас же он не был готов оставлять Кави одного ни на минуту.       Его новая должность давала ему больше вольности и он воспользуется каждой ему доступной секундой.       – Ты устаёшь, Хайтам, пожалуйста, береги силы.       – Непривычно слышать это от тебя, паталогического трудоголика.       – Когда я говорил береги силы, я имел ввиду и слова тоже. Откуда только столько яда? – улыбнулся Кави задорно, но подошёл ближе, перекладывая свои чертежи в водонепроницаемый кейс, кивком головы отпуская нескольких пустынников-помощников, что таскались за ним щенками, только бы помочь гению среди них, который, ну естественно, безвозмездно пришёл на помощь обделенной большими запасами Кандакии, и деревне Аару. Аль-Хайтам уже выделил им жалованья и условия труда, и даже премиальные, очень-очень большие, для самого лучшего в своём деле, для того, за кого у него ежедневно болит сердце.       – Ты устал, Хайтам, пожалуйста, пойдём. Ты плохо спишь?       Ласковая ладонь коснулась виска, перетекла к скулам и почти незаметно коснулась лба. Кави смотрел внимательно и быть в центре его всепоглощающей заботы было очень приятно. Очень.       И да, Хайтаму было нехорошо. Он, крепкий телом и духом, бывал в пустыни не раз, выбираясь в опасные походы за скрижалями, или если ему нужны были материалы для своих научных работ. Это были редкие, но хорошо продуманные вылазки, и погодные условия были ему хорошо знакомы, но жить в пустыне это не одно и тоже, что выходить в неё в кратковременные походы на пару продуманных дней.       Было очень жарко, ночью холодно, воды было не в достатке, работы много, а помощи от обычных работяг практически никакой. Пустынники закалённые своим собственным недоброжелательным домом сами были на краю измождения и страданий, что усиливались с ходом продвижения стройки. Это была сложная работа, но она шла легче под бдительным взором Кави, что и сам брался за строительные материалы, шлифуя, строгая, приводя в порядок витражи и фасады крыш. Хайтам был с ним на каждом этапе и, прискорбно, но факт – не справлялся, как хотел бы.       – Всё в порядке, – выдавил сквозь зубы он, мягко отстраняя узкую ладонь, на доли секунд дольше удерживая его тепло в своей руке. Полегчало не только на сердце, но и будто натруженные мышцы расслабились. Спокойно. Тихо. В голове не шумит. Кави рядом.       – Ага, как же, в порядке он, – нежно шепнул он, мягко ухватив его уже за плечи. – Ну же, пойдём ко мне.       Ах да. Они делили одноместную палатку на двоих.       Хайтам помог Кави поднять себя, опираясь больше на свои колени, не давая Кави тащить его, но тот был упрямым и вообще-то самым настоящим стихийным бедствием. Аль-Хайтам был очень слаб перед ним, поэтому, конечно, уже через мгновение они оставили всех рабочих и помощников в подмастерьях, и минуя чужие палатки, оказались в своей, где Кави положил его в свой спальный мешок, помогая обустроиться в нем, игнорируя его размягченное ворчание, и, спасибо огромное, он ничего не говорил, хотя и чувствовал взгляд Хайтама прожигающий его насквозь.       – Прекрати трястись надо мной, – Аль-Хайтам хоть и сказал то, что, вероятно, многие предполагали бы от него услышать, какой-то паттерн его поведения, определённая схема, где он обязательно брыкается и язвит, но его действия перечили всем его словам. Он очень послушно двигался под руками Кави, сразу шёл в нужном направлении, лёг в указанное ему место, не противился, когда Кави обмыл ему ступни, сняв предварительно обувь, помыл лицо, и дал витамины, которые им в дорогу завернул Тигнари. Только и делая, что говоря какие-то глупости по инерции, потому что он бы сказал их в любом случае. А еще он смотрел на Кави во все глаза, чувствуя себя очень и очень хорошо, несмотря на не самое лучшее состояние.       – Ах, дорогой, помолчи. Сегодня ты встал раньше солнца, как и вчера, как и позавчера, и ещё неделей ранее. Это сказывается на тебе. Зачем ты вообще пошел за мной, лежебока? Твой отпуск не резиновый, и я знаю, что ты бы хотел просто быть в тишине и читать у нас дома. Исполняющий обязанности мудреца Академии следит за стройкой в пустыне, ты нормальный вообще? Не спорь, будь добр, я позабочусь о тебе, раз ты у меня такой дотошный. Признайся, боялся, что я все разрушу?       – Нет. Нет, я просто хочу провести с тобой время. Я тоже хочу заботиться о тебе.       Это уже были не их характерные разговоры, но Кави не дал ему знать, удивился ли он бреду Хайтама или воспринял так, как секретарю очень того хотелось: с теплотой, и взаимностью.       Так, может ему действительно стоит отдохнуть. Он что, переработал? Раньше, чем Кави?       Кави тихонько рассмеялся, недоверчиво покачав головой, своей тонкой шеей... на ней хорошо смотрелись бы его поцелуи.       Спать. Нужен сон. И транквилизатор, вероятно, что с ним такое? Лишь бы перестал больше говорить подобную глупость вслух.       Кави лёг рядом с ним все ещё довольно посмеиваясь, и осторожно уложил голову Хайтама на свое плечо, удовлетворённо вздохнув. Прижался виском к его макушке. Хайтам не мог связать и двух слов, перед глазами все ещё стояла картина, как Кави переодевается из походных вещей в домашнее, в свою излюбленную плотную рубашку и мягкие светлые брюки. Как помог переодеться Хайтаму и как прижимался к нему... особенно своей узкой грудью к его крепкой груди... Аль-Хайтам не смог не притянуть его ближе, еле ощутимо положив руку на гибкую спину.       Что-то шло не так, Хайтаму и вправду было не очень хорошо, но эмоционально, хм, вообще-то ему было очень хорошо. Мысли путались, склеивались и дробились на несуразные куски, но тепло ладоней Кави держало его в сознании.       Пока Кави шептал ему, что скоро все пройдёт и нужно просто отлежаться, Аль-Хайтам слышал только его красивый голос, чувствовал прохладную гладкую кожу в разрезе рубашки на спине и знал одно: если он сейчас не поцелует его тонкую шею, что маячила прямо пред его глазами, или не подарит влажные касания немного выглядывающему соску; или не обожжет дыханием красиво очерченные мягкие губы – он сгорит прямо в этой маленькой палатке, в этих нежных объятиях, которые они делили в одном спальном мешке, где были переплетены их полуголые ноги.       – Кави.       – Голова прошла? Шум в ушах?       Да, ему действительно стало лучше. Тишина их палатки, забота Кави и настойка привели его в чувства. Но его желания никуда не делись.       – Хайтам. Милый? – Кави шепнул сладко, встревоженно и слегка приподнялся, осторожно нависнув сверху, переживая. Он проницательно вглядывался в его лицо, забеспокоившись в отсутствии ответа. – Плохо?       Милый.       Он назвал его так легко и ласково.       – Я хочу тебя поцеловать.       Что-то вырвалось, слетело с его губ и растворилось в бархатной ночи, но Кави не испугался. Вновь мягко недоверчиво рассмеялся и коснулся губами его переносицы, тонкой кожи под глазами и погладил невесомо, кончиками пальцев, щеки.       – Спи, дурак.       – Поцелуй.       Если Кави думал, что он не в себе, то он ошибся. Хайтам смотрел на него осознанно, уверенно, перехватывая крепкой хваткой чужое вздрогнувшее запястье, вернув его пальцы к себе на лицо.       – Сейчас, – надавил секретарь упрямо и строго, и Кави удивлённо охнул громче, почти взвизгнув, падая ему на грудь.       – Хайтам!       – Поцелуй.       – Кажется тебе лучше, – съязвил Кави, но он все ещё улыбался и чувствовал себя дурашливо. Хайтам поцеловал его в скулу, мазнув мимоходом подбородок и уголок губ. Внутри поднялся пожар и тепло жгучего неузнанного удовольствия. Кави рядом. Кави улыбается. Хорошо.       Хайтам не знал такого удовольствия до этих мгновений. Кави тоже, и он знал об этом, не зря же ходил попятам с юношества за самым ярким, красивым, умным человеком.       – Ах, прекрати, на утро ты не обрадуешься.       – Я не обрадуюсь только если утром ты не разбудишь меня поцелуем, – проворчал Хайтам наконец добираясь губами до чужой шее, действуя интуитивно, ласково целуя её мелко и влажно. Ах, как же это было волнующе. Правильно.       – Проверишь? – глаза Кави были прямо напротив его, сочный гранат, багровый закат, его глаза улыбались, его губы были так близко. Счастливое лицо любимого человека отогрело все внутри Хайтама настолько быстро, что у него немного закружилась голова снова.       – Ты обещаешь мне Поцелуй? – шепнул Хайтам в ночь, с давлением касаясь жаркими ладонями чужой спины, подминая Кави под себя. Оберегая объятиями и защищая уже по инерции, подставляя спину под любой из возможных ударов. – Кави..       – Обещаю. Спи.       Хайтам поцеловал его сонную артерию, слизал влагу с яремной впадины и довольно выдохнул на мокрую кожу, устраиваясь поверх удобнее, сжимая Кави крепче, чем вероятно необходимо.       Кави улыбался, оставляя маленький Поцелуй на чужом кончике носа.       Он, как бы он не был шокирован и сладостно поражен этим мужчиной, сдержит обещание утром.       Если это не сон.