каждый год

Комната была как герметичная банка с тухлым воздухом. Жалюзи на окнах никогда не поднимали. Стекла мутные, будто кто-то поцарапал их изнутри. На потолке тусклая лампа периодически дергалась, издавая скрежещущий звук — то ли электрический треск, то ли царапание когтей. Урок начался десять минут назад, но будто никто этого не заметил. В классе царила вязкая, гниловатая тишина, которую не могла пронзить даже речь учителя. Он что-то писал на доске, но маркер скрипел вполголоса, как будто сам боялся потревожить воздух. Воздух здесь действительно был тяжёлым. Пахло пылью, пересушенными батареями и чем-то ещё — то ли старым клеем, то ли мокрым пакетом. Свет из окон не поступал вовсе: стёкла давно затянуло грязной плёнкой, словно сама школа отказывалась смотреть наружу. Куромаку сидел у окна, но не смотрел на улицу. Его глаза блуждали по листу тетради, на котором уже расползалась свежая чернильная клякса. Он держал в руке красную ручку — почти до основания обгрызенную — и рисовал. Не людей. Не пейзаж. То, что было на бумаге, больше напоминало клубок костей и спутанных вен. Всё будто текло, распухало и снова сжималось. Чертеж боли. Чужой. Или его. Он моргнул и снова увидел, как к нему тянется рука — не реальная, нет, но такая отчётливая, что захотелось вскочить. Это был один из тех приступов. Галлюцинации. Синдром Шарля Бонне, как говорили врачи. Но он не ходил к врачам. Никто не ходил. Здесь это считалось... слабостью. Или, наоборот, признаком того, что тебе больше нельзя доверять. Рядом, склонившись над учебником, сидел Данте. Его глаза были полузакрыты, но он не спал — он никогда не спал. Просто будто где-то зависал между фазами бодрствования. Иногда он шевелил губами, проговаривая что-то себе под нос. Иногда — смотрел на Куромаку, не спрашивая, не интересуясь. Он просто... был рядом. Куро сам его так посадил, в первый же день, и Данте остался. Никогда не спорил. На соседнем ряду Вару откинулся на спинку стула, скрестив руки. Он выглядел так, будто ему скучно, но глаза неотрывно следили за дверью. Периодически он напрягался — мышцы шеи дрожали, словно он вот-вот вскочит. Он не доверял школе. Ни ученикам, ни учителям. Ни даже себе. Особенно себе. На его столе лежала записка, кто-то подкинул её до начала урока. Кривой почерк: "Ты же понимаешь, что это не твоё тело". Он её не выкинул. Просто держал под пальцами и смотрел на учителя. Тот, как назло, сегодня надел серый свитер, почти такой же, как у соседа Вару. Почти. Вару знал, что это не совпадение. Всё наблюдение. Всё проверка. Возможно, даже Николь с ними. Николь листала атлас анатомии под партой, как всегда, задвинув тетрадь поглубже, чтобы учитель не заметил. Иногда она прикусывала губу, иногда — что-то вычеркивала. У неё в голове всё крутилось: швы, ткани, сухожилия. Последний месяц ей снилось, как она вытаскивает себе кости через кожу, одна за другой, и слаживает их в коробку от обуви. Но наяву она всё ещё грызла ручки и пыталась вспомнить, как зовут латеральную борозду теменной доли. Сзади Зонтик тихо качался взад-вперёд. Его руки были под партой, пальцы тёрли ткань брюк — ритмично, с нарастающей силой. Он уже не понимал, сколько прошло времени. Его мозг путался. Память, как кисель, с трудом удерживала образы. Имя учителя? Он его знал, вроде бы. Но произнести не мог. Лучше было не говорить. Лучше вообще не вставать. Спереди Ромео писал стихи. Или пытался. Он потирал висок и смотрел в потолок, как будто ждал откровения. На его лице играла полуулыбка — самодовольная, как всегда. Он знал, что красив, знал, что харизматичен. И знал, что ему позволено больше. Его спасал талант. Тот самый, проклятый, которого он не просил. Вчера ночью он написал поэму о теле без кожи. Сегодня — просто искал рифму к слову "вскрытие". Хелен смотрела на него. Нет — наблюдала. В её глазах не было чувств, только усталость. Как будто ей надоело просыпаться в этом теле. Она сидела идеально ровно, руки сложены на столе, ногти идеально подстрижены. Всё в ней было в порядке. Всё — кроме взгляда. Он блуждал, как у человека, который уже решил умереть, но почему-то до сих пор живёт. Пик всё ещё не пришёл. Это заметили все, но не произнесли вслух. Появление Пика всегда было не вовремя. Неестественное. Как ошибка в картинке. То его не было, то он сидел уже за последней партой, будто всегда был там. Он часто шептал себе под нос фразы, которые никто не понимал. Иногда — латынь. Иногда — отрывки из телевизионных проповедей, которые он переписывал в блокнот. А ещё иногда — имена. Их. Эмма хрустнула пальцами. Резко, отчётливо. Как будто пыталась перезагрузить себя. Она снова злилась. Внутри накапливалось. Она молчала, но лицо предательски дрожало. Она смотрела на Клеопатру — ту, что сидела впереди, и вела себя так, будто мир принадлежал ей. Как будто она не просто старшеклассница в разрушенном здании, а реинкарнация египетской царицы. Впрочем, она и правда в это верила. Иногда — слишком сильно. Весь класс был в ожидании. Неизвестно чего. Мигающая лампа над доской начала трещать. Учитель вздрогнул, но зачем-то не придал значение этому и продолжал писать что-то, что не кто не читает. Шорохи мела по доске, казалось, звучали как скрежет когтей по стеклу. Старая лампочка над третьим рядом снова мигнула, как моргнувший в пустоту глаз — медленно, будто её кто-то удерживал изнутри. Краем глаза Куромаку следил за этим дрожащим светом, у которого давно уже не было ни сил, ни смысла. Он наклонился ближе к Данте, не отрывая взгляда от лампы. Голос его был почти неслышным, будто рвался где-то в груди. — Видел?.. — прошептал он. — Внутри… там, в стекле, будто оно пульсирует. Как будто дышит. Данте не посмотрел. Он вообще давно не смотрел никуда, кроме той потрепанной книги без обложки, в которой буквы будто плыли — старый рассказ, возможно, о море или о теле, найденном в болоте. Он перевернул страницу, не отрываясь. Спокойно. Как будто Куро не существовал. — Там ничего нет, — ответил Данте, даже не глядя. — Только пыль и старая проводка. Куро сжал ручку, чёрные чернила снова растеклись в уголке его тетради. Тонкие, неуверенные линии сворачивались в фигуру без глаз и без рта, но с ломаным позвоночником. Сзади, почти беззвучно, хмыкнул Вару. Его смех был не громким — не издевательским — скорее тихим, как будто он узнал чью-то тайну и теперь хранил её себе, потому что было слишком весело молчать. — Старая уже, — тихо сказала Хелен, сидящая рядом с Вару. Она смотрела прямо на лампу, не мигая, как будто уже знала, когда именно она моргнёт в следующий раз. — Я знала, что так будет. Такие всегда дохнут в самую мерзкую погоду. Из окна за её спиной струился только туман. Солнце исчезло недели две назад — за серым небом, за трещинами на стекле, за ржавчиной подоконников, за обломками листьев, которые никто не убирал. Лампа снова мигнула. На этот раз — дольше. Учитель вздохнул, не поворачиваясь. Мел щёлкнул об доску, оставив кривую цифру. — Эмма, выйди и позови кого-нибудь из тех, кто ещё не уснул там у себя в подвале, — сказал он, не оборачиваясь. — Иначе здесь будет темнота. Полная. Эмма встала, но не сразу. Руки её дрожали — не страх, нет, скорее злость, сдержанная, тонкая, как нить. Она не произнесла ни слова, просто вышла, оставив за собой слабый запах дешёвого парфюма и мокрой кожи — возможно, это был дождь, а может, что-то другое. Позади кто-то зевнул — Пик, скорее всего. Он лежал прямо на парте, закрыв лицо капюшоном. Его куртка была мокрой, и от неё тянуло чем-то животным. Он ничего не сказал, только постучал пальцем по столу в ритме, которого никто не знал. Клеопатра перебирала кольца на пальцах. В её взгляде не было скуки — только ожидание, как у статуи, ждущей поклонения. Когда лампа мигнула снова, она улыбнулась. Очень тонко. Как будто свет был для неё знаком, личным посланием от кого-то из других миров. Феликс перевернул стул, потому что что-то не так стояло. Или потому что кто-то задел его. Никто не спрашивал. Он просто скрипнул ножками по полу и сказал не Феликсовским тоном: — Если она бахнет, я первый выскочу. Мне не охота сидеть в темноте с этим… — он кивнул в сторону Куро, — …с этим электрическим обмороком. Зонтик сидел у стены. У него в руках не было ничего, он просто держал собственные пальцы, как будто боялся их потерять. Он не смотрел на лампу. Он вообще не смотрел вверх. Всё, что выше его линии глаз, было ему чуждо. Он услышал, как что-то завибрировало в проводке, и сжался. — Если потухнет… может, и не зажжётся больше, — сказал он тихо. — Так бывает. Ромео, в свою очередь, откинулся на спинку стула. Его глаза были полузакрыты, он что-то писал на полях своей тетради: стихи или формулы, никто не знал. Иногда он писал их задом наперёд. Иногда — на латыни. Его голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды: — В темноте всё честнее… никто не прячется за лицами. Писк. Лампа вспыхнула — ярко. Слишком ярко. На мгновение она осветила всё классное помещение — облупленные стены, трещины в потолке, странное пятно на полу рядом с партой Пика, которое не отмывалось уже год. А потом — резкий щелчок, и всё погрузилось в густую, звенящую тьму. Кто-то выдохнул — резко, в панике. Кто-то встал. Куро продолжал смотреть туда, где висела лампа, и шептал: — Там было. Я видел. Оно выглядывало. Данте наконец оторвался от страницы и тихо сказал: — Мы в запертой коробке. И если в ней погас свет — значит, крышку закрыли.

***

Столовая была почти пуста, как и весь школьный день. Остатки вчерашнего дождя медленно впитывались в потрескавшийся асфальт за окнами, отражая тусклый серый свет, который с трудом проникал внутрь через запылённые стёкла. За окном деревья качали голые ветви, словно пытаясь отряхнуть прошлую жизнь, но безуспешно — всё было покрыто слоем мрака и грязи. В углу столовой, рядом с дверью, лежала какая-то порванная бумага — её края медленно вздымались от лёгкого сквозняка, будто дышали вместе с пространством, пропитанным безысходностью. Куро скреб вилкой по своей котлете, оставляя на тарелке длинные царапины — звук был приглушённым, но в этой тишине казался оглушающим. Его пальцы чуть дрожали, а взгляд упорно цеплялся за этот маленький кусок еды, будто пытаясь найти в нём смысл. Он не ел — просто как будто вымаливал у этой котлеты подтверждение, что реальность ещё существует, что она не развалится прямо сейчас на куски, как его собственная голова. Данте сидел рядом, не поднимая глаз от книги. Страницы — не школьные, а старые, потёртые, с пожелтевшими углами — будто рассказывали истории, которые давно забыли все, кроме него. Его пальцы медленно листали страницы, и в каждом его движении чувствовалась усталость, словно каждое слово давалось с огромным трудом. Он не участвовал в этом повседневном кошмаре, он спрятался внутри, в своей личной тишине. Книга была его последним оплотом, его единственным спасением. Пик сидел напротив, плечи слегка согнуты, руки лежали на столе. Он молча оглядывал всё,будто в первый раз тут. Клеопатра и Эмма сидели рядом, пытаясь поддержать видимость спокойствия, но их разговор был слабым эхом в этой пустоте. Клео, с её яркими глазами и лёгкой улыбкой, ловко перебрасывалась словами с Пиком — словно пыталась прикрыть его внутреннюю бурю, сделать его чуть менее одиноким в этом холодном мире. Эмма, напротив, всё время слегка подёргивала ногой, её взгляд был сосредоточен и напряжён — она не могла расслабиться ни на минуту. В тот момент в столовую вошла Николь, принесла поднос, и её лицо было как будто слегка усталым, но глаза горели живым светом — светом, который вырвался из глубины безнадёжности. Она села рядом, поставила поднос и, едва заметно вздохнув, начала говорить. — Это не еда, — её голос был ровным, почти безэмоциональным, — а наказание. Они не хотят, чтобы мы ели. Они хотят, чтобы мы страдали. Чувствовали каждую каплю этого мерзкого вкуса, каждую нотку этой холодной жестокости. Куро поднял глаза от тарелки и посмотрел на Николь. Его губы еле слышно шептали: — Всё здесь — наказание. Как будто мы сами виноваты, что оказались в этом месте. В этом заброшенном доме, полном теней и боли. Данте наконец закрыл книгу, его взгляд медленно опустился на Николь. Он не сказал ни слова, но в его глазах вспыхнула тьма — такая густая и плотная, что казалось, она готова была поглотить всё вокруг. Пик тихо вздохнул и сказал, едва слышно: — Мы все прячемся. От того, кто мы есть на самом деле. От того, что с нами стало и что будет. Мы надеваем маски — яркие, пустые, гнутые. Чтобы никто не увидел нашу боль. Клеопатра бросила на него быстрый взгляд, но не вмешалась. Эмма, тяжело опустив взгляд, тихо добавила: — А что если маска — это всё, что у нас осталось? Если снять её — мы станем ещё хуже? Николь смотрела на своих друзей, и на мгновение её лицо дрогнуло. — Я боюсь, — призналась она, — что мы все здесь — просто лоскутки кожи, натянутые на ржавые кости. И рано или поздно эта кожа порвётся. В этот момент лампа над столом мигнула, и в комнате будто повисла ещё более плотная тьма. Никто не сказал ни слова, и даже скрип вилки Куро затих. Вся столовая наполнилась звуками дыхания — тяжёлого, частого, непроизвольного.

***

Тишина висела тяжелым покрывалом, прерываемая лишь редкими звуками — тихим поскрипыванием стульев и глухим стуком карандашей по столу. Но вот нарастало напряжение, словно в воздухе собиралась буря. Феликс не выдержал. Его глаза вспыхнули раздражением и злостью, когда он резко встал из-за парты и заорал на Пика: — Ты что, вообще злой какой-то! Весь такой крутой, будто весь мир должен тебя бояться! Пик даже не поднял глаз, его лицо оставалось неподвижным, словно каменное, будто ничего не слышал. — Ты под какой дозой? — крикнул Феликс, делая шаг вперед, напряжение в голосе возрастало. Пик резко вскинул руку и схватил портфель Зонтика, который сидел рядом, не ожидая никакой драмы. Не спрашивая, не предупреждая, он замахнулся сумкой, стремясь ударить Феликса. Феликс вскрикнул и успел увернуться в последний момент. Взгляд Пика был хищным, острым, будто он собирался рвать и метать. Куро, сидевший неподалеку, с интересом достал телефон и начал снимать происходящее, не скрывая улыбки. Рядом Клео тихонько хихикала, сжав руки в кулаки от волнения, а Эмма, подруга Клео, напряженно смотрела на двух противников. — Ставлю на Пика, — хмыкнул Вару, скрестив руки на груди, — этот парень не сдастся просто так. Хелен, стоявшая в углу, сжала губы и поспешно вышла из класса, чтобы позвать школьных рабочих — ей было не по себе, она хотела избежать дальнейшей эскалации. В этот момент Пик бросился на Феликса с новой силой, сумка взлетела в воздух, и тетради с книгами разлетелись по всей парте, падая на пол. Феликс не отступал — он отвечал ударами, и класс наполнился звуками трещащей бумаги и глухими хлопками кулаков. — До-дик! — громко кричал Вару, держа ставку на Пика, — ты, сучара, покажи им, кто тут хозяин! Зонтик, сжавшись у стены, прятал голову, боясь, что в него прилетит случайный удар или летящая книга. Взгляд Пика был как лезвие — холодный и безжалостный, в нем читалась ненависть и что-то еще, что пугало даже самых смелых. В воздухе висела не только пыль разбросанных тетрадей, но и напряжение, готовое взорваться в любую секунду. Когда удар очередной раз с глухим звуком попал по плечу Феликса, дверь класса резко распахнулась — и в проеме возник школьный охранник, коренастый мужчина с короткой стрижкой и широкой грудью, в которой словно эхом гремели все школьные правила. За его спиной стояла Хелен — бледная, с трясущимися руками, но упрямым выражением на лице. Она смотрела в класс, как в клетку со зверями. — Что здесь, чёрт побери, происходит?! — проревел охранник, входя в класс и отталкивая сумку, которую Пик только собрался бросить. Пик отшатнулся на шаг, его грудь вздымалась от тяжелого дыхания, но он не сказал ни слова. Только смотрел. Феликс, покрасневший, с растрепанными волосами, тяжело дышал, и теперь прятал лицо, чтобы никто не видел, как у него подрагивает подбородок. Хелен молча наблюдала за Пиком. Он поймал её взгляд — и тут в его лице что-то поменялось. Медленно, почти не моргая, он провел указательным пальцем по своей шее, как будто «перерезая» её. Словно холодной тенью это движение пронеслось перед глазами Хелен, и она отступила на шаг. — Эй! — рявкнул охранник. — Вставай. Ты и ты. К директору. Сейчас же! Пик не сопротивлялся. Он швырнул чужую сумку на парту и молча пошел к двери. Его походка была расслабленной, почти ленивой, но каждый шаг отдавало в пол, как барабанный удар. Феликс за ним. Задержался на секунду, посмотрел на Зонтика, будто хотел сказать «не обижайся», но промолчал. Хелен всё ещё стояла, чуть в стороне, не в силах отвести взгляд от Пика. Он прошел рядом и, не поворачивая головы, произнес тихо, с ядом: — Ты у меня попляшешь, сучка. Она вздрогнула. Охранник этого не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Когда троица вышла за дверь, класс будто на секунду замер. А потом вновь наполнился шелестом. Зонтик, который весь конфликт прятался почти под партой, осторожно вылез и начал собирать свои вещи. Он подбирал листки, бережно расправляя края. Его движения были тихими, аккуратными — как будто он боялся нарушить воздух, все ещё дрожащий от напряжения. Он нашёл свою ручку, чуть погнутую, подобрал тетрадь, на обложке которой теперь был след грязного ботинка. Поднял сумку — молча, даже не оглядываясь на других. Куро всё ещё держал телефон в руке, с ухмылкой пересматривая запись. — Ну и шоу, — хмыкнул он. Эмма и Клео переглянулись. Эмма выглядела недовольной, Клео — больше заинтригованной. Вару, всё ещё сидевший с ногой на столе, засмеялся, вытирая глаза: — Я же говорил! Я знал, что Пик втащит! Только Зонтик не смеялся. Он аккуратно сдвинул свои книги в стопку и тихо сел обратно за парту. А за окном, будто в унисон классу, медленно потемнело небо.

***

Дождь начался ещё до конца уроков — тихий, липкий, словно его кто-то выжимал из неба вручную. Капли стекали по окнам, заливая город вязкой серостью. После всей той сцены, драки, криков, охранников и визга Хелен, в классе царила гнетущая тишина, как будто стены всё ещё переваривали случившееся. Когда уроки закончились, все разошлись быстро. Кто в панике, кто смеясь, а кто молча, как будто ничего не произошло. Хелен вышла одной из последних. Учительница лишь бросила в её сторону взгляд, но ничего не сказала. Она была хорошей ученицей. Правильной. На неё не кричат. Улицы были пустыми. Слишком пустыми. Дождь набрал силу и ударял в асфальт, как сотни мелких шагов. Зонта у неё не было — она потеряла его где-то в спешке, может, оставила у шкафчиков. Холод забирался под куртку, заставляя дрожать. Она шла быстро. Но каждый шаг был как в болоте. Обувь хлюпала, носки промокли. Хелен сворачивала в знакомые закоулки, по привычке поглядывала в сторону старого подвала, у которого всегда спали коты. Один был — рыжий, облезлый, с рваным ухом. Она присела, машинально погладила его, и он прижался к её коленям. Единственный, кто не отворачивался. Ей хотелось плакать. Но нечем. Казалось, даже слёзы сегодня были вымыты этим проклятым дождём. Подъезд её дома был старым. Краска облезла, лампочка над дверью не горела. Металлическая дверь со скрипом отворилась, и привычный запах сырости и старых тряпок ударил в нос. Она вошла. Пусто. Шаг. Шаг. Шаг... Резко — тьма за спиной. Хватка. Грубая рука зажимает ей рот. Всё тело сжалось. Сердце застыло. Она пыталась вывернуться, что-то пискнуть, но пальцы вдавливались в щёки, не давая ни звука. Спина упёрлась в стену. — Много болтаешь, девочка, — прошептал он, почти нежно. И этого хватило. Она поняла. Поняла, кто это. Поняла, что одна. Что никто не спасёт. Хватка на горле. Ногти. Давление. Дальше — размыто. Только обрывки. Сильный толчок в плечо. Острая боль в щеке — будто что-то ударило. Тёплая жидкость на губах. Смех. Его. Глухой. Протяжный. Дёргает волосы. Кричит что-то, но слова теряются. Рвутся застёжки. Куртка соскальзывает с плеча. Она пытается ударить. Он смеётся. Ногами по полу. Скрежет подошв. Потом — тьма. Не помнит. Может, потеряла сознание. Может, просто не хочет вспоминать. А может, её тело само решило не записывать это в память. Чтобы она выжила.

***

Душ. Душ был как спасение и наказание одновременно. Она стояла под кипятком, руки тряслись. Пар наполнял ванную, зеркало запотело, как будто даже оно не хотело видеть её лицо. На коже — синяки. Царапины. Следы рук. На запястьях — красные ободки. Она не помнила, когда он их схватил. На коленях — ссадины. Низ живота ныл. Ноги гудели, как после бега. Её тошнило от запаха собственного тела. Она терла себя губкой, мылом, руками — терла до боли, до красноты. Хотелось вывернуть кожу наизнанку. Но ничего не помогало. Всё равно оставался он. Его запах. Его голос. Его смех. В голове — снова обрывки. Шорох одежды. Грубое дыхание. Тень на стене. Грязь под ногтями. Хрип. Его. Или её? Хелен заплакала. Только не громко. Не рыдала. Просто вода из глаз — как продолжение душа. Стояла, обнимая себя за плечи, и понимала: она не та, что была утром. Не та, что пошла с радостью в школу. Не та. Теперь — пустая. Так она перестала быть девочкой. Так появилась женщина, которая больше никому не поверит..