suffering isn’t anymore
4 июня 2025 г., 17:48
В повторяющейся трагедии своей подлинной, долго скрываемой от Йегера и в общем-то всех, помимо архива в распоряжении Эрвина, жизни Хистория доходит до крайних пределов. Существование опротивело, ступени бегут. Оно безвкусно, неинтересно, лишено соли и смысла, острота схваток с неразумными созданиями, коим должна стать и она с последующим пожиранием товарища-кадета, чтобы, по заверению отца, победить себе подобных, не ложится более манной на язык, не вызывает в сердце трепета храбрящихся.
..Бегут, прямо как прокручиваемые на разбитой кассете кадры без значения, от едва различимых следов каблуков на кристалле исходит несвойственный сверлящий аромат хлора, а попытка короткими ногами прытко перепрыгнуть хоть одну ступеньку для ускорения приводит к удару коленом и скольжению вниз. Приходится растратить последний кредит готовности к бескорыстной помощи, предназначенный для удержания на цепи своей совести, чтобы найти волю встать и снова понестись наверх. Отбивая от стен цельные осколки кулаком от злости в попытке просто создать сцепление.., колошматя свои бёдра при горилльей расстановке рук.., на которых между заурядными, соответственно телесной конституции девочки, мышцами проступают почти мужские толстые вены – учащённый пульс Эгоистической агрессии.
Как хорошо, что некто ценный однажды попросил её жить, верить в себя и только себе, никогда больше не поступая «правильно», чтобы лишь однажды наставление его «выстрелило» – тогда, когда должно, по несчастливой случайности, самому незатейливому для притворной жизни Хистории парадоксу, действительно спасти человечество.., помочь, кроме неё, ненужным ей людям, как ничем не близкий «бриллиант» разведчиков и прочие шестерёнки крупного предприятия, именуемого борьбой с Титанами, что не вызывает и капли заинтересованности. Каков её личный интерес здесь, помимо исполнения воли людей, что безвинно крутили ей сразу после того, как крутил отец и как подневольники его крутили кинжалом в крови матери у детского виска? Как крутил отец, дабы позже, лишь потеряв наследницу, что продолжила бы традицию упорно не спасать своими силами никого, вернуться в её жизнь и обвинить Богом, потребовать возрождения Мира от обыкновенной девчонки. Сегодня ведь только первый раз, когда Хистория действительно необычна – преисполнена адской энергией, которую надо вложить куда-либо, кроме собственной боли, что она не станет больше терпеть, или кровопускания отца, кем бы он ни был, и проще всего – в побег Эрена?
Провоцируя каждый дальнейший матерный и искренне раненый выкрик отчаявшегося старикашки, Кени решил: «Победит Хистория – воцарится мир, а если Эрен – ничего не изменится». Не совсем ожидая, но будто подразумевая, словно единственный постигаемый маньяческим скудным здравомыслием исход, что сей «Мир» девчонка предпочтёт растереть в порошок с руками в кровь без памяти о гражданишках, кто слепо положились бы на неё, как на обладательницу развед-плаща, и последствиях, лишь чтобы высвободить после очередного десятка лет несвободы живоподобный зуд разорвать плеву такой реальности любой ценой.
Ага, так она и позволила кому-то себя убить!..
ღ
Да разве можно это назвать жизнью, если тянуть её до последнего вздоха? Мысль проскакивает, но быстро срывается с ветки, плод её забытым закатывается под корни семейного древа истинной наследницы. Сейчас она, как ей кажется, всеми силами тянет на себя нить жизни, вытягивая степенно прямо из глотки у отца, лишь ради себя одной. Потому что сама действительно хочет ещё пожить. Потому что не желает становиться уродливым Титанёнком даже на миг своего времени, что должно расцениваться, как королевское, с тех самых пор как обо всём стало известно. Потому что кости Эрена – по определению гадость, с гипоацидным тухлым привкусом захрустели бы на зубах-, будь неладен его центр, в каком сходятся Пути всех желчных костно-мясных образований каждого Титана сия Мира. Парень совершенно не просится в рот, кроме как вербально своим заливным китовым плачем. — Съешь меня и спаси человечество! – и дождливым лицом. В выбоинах на нём после крайнего превращения скапливаются слёзы, которым, как казалось Хистории, может предаваться при всех и тем более в присутствии противоположного пола только обычная девочка, как она, которой чужда война и чуждо бороться, будь то с Титанами или мальчиком её комплекции, и которой это может быть прощено даже самим кадетским корпусом, учредившим из неё равного многим мужчинам воина с её молчаливого несогласия. Реки нефтяной крови оставляют плёночку на её пальцах, наносящих оплеуху, в которой единственной чувствуется приобретённый против воли ратный хват, но не заставляют её саму одёрнуться. Как и мысль, проносящаяся вроде бы пугающей, вроде даже колющей, будто явь, в сознании, что, чем дольше малышка родовыми ладонями касается Йегера, трогает его за щёки таким образом, нанося пощёчины и после зачем-то разглаживая их впалые следы, тем труднее ей будет вернуться наверх за пределы подвала, ведь тем сильнее её охватит аллергия на ужас любого еле живого разведчика после ночной миссии, но её единственную радость – солнечный свет. — ЗАБЕРИ У МЕНЯ ВСЁ! Сожри и забери силу внутри меня! – как же он, чёрт возьми, раздражительно истошен. Если бы Хистория только знала заранее, неоднократно наблюдая, как Эрен терпит жадно своё бытие главным «оружием человечества», не моргая ни дважды, ни трижды за помощью кого-угодно, любого вокруг вплоть до не шибко важной ему некогда Кристы.. Бытие тем, кем она сама больше всего не хотела быть, во избежание чего с удовольствием даже выбрала бы смерть.. Что он так погано плачет, так кричит! И не о помощи, а о том, чтобы быть убитым, лишь бы сохранить в целости её, почти что незнакомку, хоть десять раз королевских кровей.., небольшую горсть кеглей для Титанов наверху, все из которых носят свои маленькие именишки.., и некий эфемерный Мир.. Она бы приложила бо́льшие усилия, чем ради драпака Имир, чтобы он просто молчал, не имел поводов орать и скулить сейчас. «Видать, пытаешься поступить правильно?» – Не пытаюсь. Но сейчас, чтобы его заткнуть, необходимо его отсюда вытащить. Ключ входит в замочек под аккомпанемент захлёбывания: — ВО МНЕ НИКТО НЕ НУЖДАЛСЯ! – совпадающего с тревожной мыслью «рядом всё ещё нету никого, кто бы что ни говорил..», ненавистной Хистории, но столь незвидно регулярной после потери Имир, что так и не выбрала с ней остаться. Её прошибает под самой коркой, отчего руки теряют связь с головой и заплетаются, на мгновение роняя ключ под колени в подоле и дальше беспорядочно обшерстивая жгущий ледок, пока Эрен ворзит задницей, от которой позорно отходят брюки, обнажая поясничный бинт и увы всё дальше откидывая задом ключ, будто их с парнем соображения, основанные на болезненных памятях, за электрическую секунду чересчур близко пересекаются и сплетаются в узел, что свисает с потолка, обдаёт их черепа обухом и возвращает в собственные противоположности. Хисторию – к борьбе за жизнь, и не только свою, но и те, что она, словно мамину, по определению не может спасти, а Эрена к..: — Прошу, окончи мою жизнь своими руками!! – детской забывчивости, к чему вообще сопротивляться. — Я доверяю тебе, Крис- Хистория.. НУ ЖЕ!! — Я – созидатель этого всего.., т-то есть– грёбаный разрушитель.. Сам всё натворил!! СО МНОЙ ПОРА ПОКОНЧИТЬ! — Ребята до сих пор мне улыбаются.. НО ОНИ ЛГУТ! В-Все понимают, что проблемы покинут наш народ со мной!! И Хистория, экономя свой последний кристалл сожаления и сочувствия на потом, не справляется умерить истеричный смешок: — Когда тебе последний раз улыбался кто-то из ребят, Эрен?! Кроме Микасы, да и то.. Особенно капитан Леви, аха-ха!ღ
Руки Эрена наконец падают, как спички весом, будто пальцы когда-то придавали им исконную массу. Тело содрогается в неопределённой агонии, которая по идиотскому направлению оставить более не нужные мозги в полу не выпружинивает «Атакующего» наверх, зато тем самым не отсылает к Роду Райсу, уже почти нализывающему половицы; Эрен падает на спину, перекатываясь на лопатках, как округлый хомяк, и ещё больше теряет власть над культяпками, которые не хотят, как должно объятым бицепсами рукам, подставить опоры. За свою слабость Йегер удостаивается последней пощёчины и впервые тревожно взглядывает точно в глаза Хистории, где зрачки не испуганно, но злобно посужались до точек максимальной глубины, в коих сходятся асимметрично голубые водопады. Пелена с его зенок скатывается по щекам, всё так же оседая в краеугольных впадинах и смешиваясь с винной кровью, обмочившей повинную голову кру́гом, отчего надежда всего человечества, кроме самой Хистории, выглядит точно как сырой стейк, однако рыдающий. «Ещё немного – и я плюну в него,» – резонно признаёт во внутреннем диалоге с собой девчушка, прежде чем поцеловать в выскочку носа на красном полотне. Оказывается, ни Хистория не слыхала о своём неподвольном гневу всхлипывании, пока не увидела, как отслаиваются алые лепестки с его лица, защищающие от агрессии Мира, словно в детстве, когда за щедрую слезу даже мужчину переставали ругать родители, ни Эрен не заметил – как это стыдно! – что при нём плачет девушка, потому что крем-сок в глазах, выжатый со всем усердием из медленно сдающегося сердца, застлал взор. — Съешь меня и спаси человечество, ХИСТОРИЯ!.. – Он неудачно воет ровно покамест дама наклоняется поцеловать его нос без веской причины вместо очередного шлепка на отрезвление и слегка оглушает её криком в самое ухо.. — Я тебе сейчас.. Откушу твою закорючку. Так ведь хочешь быть съеденным.. – За что удостаивается рыка и ледяного взгляда погружающихся в безумие от собственного необъяснимого поступка глаз, а также хрупеньких челюстей, нависших над носом с угрозой сомкнуться с силой не меньшей «Челюстей» родной Имир и дышащих кипящим гневом, пока он лишь смотрит в потолок, вдруг раскрыв во всю ширь налившиеся горестью изумруды от непонимания. ..За спиной Хистории что-то навязчиво шепчет о любви.. «Живи и всегда верь в себя. Ты должна себя полюбить!» ..А потом бросается с высоты обрыва, на краю которого они находятся с Йегером. Как и опешивший пешка Эрен, Хистория отнюдь не соображает, что с ней сейчас, но, как её просили, умоляя слушать саму себя, сдаётся своему твёрдо выстаивающему через все виды испытаний внутреннему стержню – мягкости человека, для которого любить себя означает любить других, – от каждого вокруг, шагающего параллельно до джентельмена прямо напротив, прямо ей противоположного. — Нет.. ОСТАНОВИСЬ!! Мы все обречены, пока я жив! – кто-то отвлекает её от раскопки на нежелательную глубину давно заархивированной чертовщины внутри себя.. А, точно. — Ну что же ты говоришь за хрень, Йегер?.. Причём что я ни подойду, то скажешь глупость! Из-за охраны Микасой ты совсем не учишься общаться с девушками. Да.. Ну и глупость же он сказал однажды о том, что Хистория – обыкновенная девчонка.. Но девочкам, даже рано ставшим взрослыми и умными, в самом деле часто нравятся бредни, что произносят юные парни со своими совершенно основательными лицами.., не розовеющими при этом от стыда замордками. Она не может сдержать широкую улыбку сквозь слёзы, что теперь бегут по скулам и губкам из белоснежного мрамора частым сливочным градом и необычайно большими для рядовой погоды на метеобазе чувствительной женщины прозрачными камнями отбивают по лицу Эрена, тая мгновенно на горячей крови и освобождая пятно за пятном на лице от брони из собственного естества – крови, загрязнённой самой худшей обязанностью перед человечеством.. — Спасать.. Мир.. – мальцу становится дерьмовее, едва заметно дрожащие губы перекажаются в гримасу, которую он постыдился бы раскрыть даже сестре, не то что какой-то Хистории, будь он сейчас способен хоть чего-то стыдиться. — Пусть дождик смоет всю твою грусть. — Спасти мир можешь ТОЛЬКО ТЫ, Хис.. Если сожрёшь меня сейчас!! — О-Оу.. Мои слёзы смывают, кажись, и твой.. Защитный барьер. — Прошу-у, съешь м-меня... Мне уже невыносимо жи-и-ить!! — Так вот, а.. Это раскрыло твою уязвимость, Эрен.. Кажется ты тоже наконец-то делаешь что-то для себя, а не других, – Хистория ещё не имела роскоши улыбаться вопреки всему, пока глаза щиплет от влаги и наполненности, так кривовато и зябко, как совсем не соответствует её идеальной внешности.., и пока горькие слёзы беззаботно сменяют лыжни вдоль веснушек, а солнечный лучик уже вот-вот – и пробивается сквозь грозовые тучи, пока все отвернулись окинуть взглядом величину своих проблем. – Мы становимся похожи.ღ
Род начинает трансформацию, сметая клочок ребятишек, соединённых через вес его «дочери» на узком тазе Прародителя, к стене, о которую Хистория ударяется всей спиной, нечаянно и одновременно намеренно приобнимая под лопатками Эрена, дабы защитить своим тельцем, хотя так и так физика полёта определила бы жертвой этого броска её позвоночник. Округа нагревается и разражается шумом, то и дело прореженным невинным до нелепости, тонким по-комариному звуком скольжения УПМ, на которых болтаются, возможно, мёртвые друзья. Превращение в Титана кажется зачинающимся со всей любовной медлительностью, а вот подогрев площади сражения не заставляет долго себя ждать и наскоро претворяет повсюду подземелье Ада, в котором.. — ..Рай. .. — Что?- — Мы можем сделать даже тут, не поднимаясь. Парадиз, – Хистория уверяет отчаянно, ревущая и посмеивающаяся, не считывая по исказившемуся лицу затворника, рефлекторно захватившего её в ответ за талию культями, неспособными сжать даже до минимального чувства защищённости, что он не займёт подобную позицию больно ценящих его людей, будто где он – там и Рай, даже когда само его существование и спустило всех в пекло; – в этом он уверен сполна по передаче памяти о грехах Гриши. Красные от слёз глаза округляются до блюдец с кровью, ища в нависшем над ним женском личике лёгкие следы сумасшествия, а руки без пальцев взбегают по узенькой спине до самого загривка и непреднамеренно утопают в копне распущенных волос, вылавливая и придавливая промеж одну почти пышущую золотой дымкой густую прядь. Чтобы «взяться» за неё, как за спасительную нить, ускользающую, однако, как только девушка наклоняется ближе к его груди, укореняясь подбородком в ключичной выемке, и порядочно, без пошлости опаляет щеку Йегера забитым тёплым дыханием, снизив тон до шепотного, – я тоже боюсь своей новой ответственности, Может быть, я и не возвращалась бы, если бы командование не было против. — Это не из-за меня??.. – Эрену, чтобы смириться постыдно с тем, что он до сих пор дышит, даже пыхтит на неё в ответ, и просто согласиться остаться в живых необходимо лишь услышать, что хотя бы что-то из многочисленно хренового происходит совсем не по его вине, однако.. — Ну, если ты планируешь тут оставаться, то может и из-за тебя. Или быть съеденным красивой девушкой ты не против, а моим пузатым папочкой – уже как-то не хочется? ..И всё же он не может удержаться от того, как уголки рта начинают слегка загибаться наверх по-детски, неловко, пока слёзы ещё обильно катятся по щекам, поблёскивая в свете золотого руно, обрамляющего голову Хистории, словно Ангела, и затеняющего её уморительно скривившееся лицо, на котором следы зарёва пытаются укрыться за смешком, словно чтобы скрыть собственное смущение, а не подбодрить мальчишку. — Ты просто хочешь что-то изменить. Я всё понимаю.. А ты не понимаешь, как глупо поедать тебя ради этого. Хотя и я не сразу поняла. — Мне нечего терять, Хистория. ..Я ещё молодой. — А мне, кажется, есть что. Если я тобой закушу. Дисфункциональные руки Йегера спадают с её шеи и просто распластаются вокруг, в то время как веки начинают обвисать, за что Хистория обеспокоенно прикасается к мешкам под его глазами самыми кончиками пальцев, мягко надавливая, чтобы глазное яблоко немного выходило вперёд и натягивало обратно осыпающиеся веки, пока Атакующий Титан, которого ей теперь, раз уж взялась.., придётся спасти, судя по уединению от разведчиков, не упал в обморок. Как только полуосознанные глазки на мокром месте направляют дуло зрачков в никем не изведанную глубь её очей, готовые стрельнуть в пустоту с полным принятием отсутствия шансов попасть, нечто вздёргивается и бушует о тонкие рёбра девочки, будто со дна впадины видит, что этому Демону удалось вслепую наставить прямо в цель. И дабы грудную клетку её не размозжило, Хистория подальше задвигает хрупкость, что заново переоткрылась, как её истинная сущность-, трясущимся голосом через тихий, сдавленный смех продолжая сладостно надавливать на кадета-, чтобы он встал сам, пошёл отсюда прочь, зацепился за ногу любого коллеги на УПМ, что должен скоро подлететь, только не принимал её помощь, как поданный, по-настоящему зависимый от её решения. Доверяющий ей, случайной девчушке из того же корпуса, забрать его силу или оставить жить и силой заставить спасать Мир. Грандиозной силой, которой у Хистории и того меньше, чем воли его всё-таки слопать. — Я говорю с тобой серьёзно, Эрен, но ты как вновь малое дитя. Пытаешься отгородиться от дела слезами, как от родительского пинка-, в то время как слёзы давно как подвели тебя и не исполнили свою функцию, когда тебе нужно было действительно защитить своих. И то лучше, чем просто окликнуть его плаксой, как наверняка бы поступили Жан с Кони и товарищами. — ..Порой меня кидает из стороны в сторону. От готовности быть героем самому до полного отчаяния и желания снять это с себя, пусть вместе и со мной самим целиком, покуда Грех от меня неотделим. Ты видишь это в первый раз. ..Прости, это позор, – он пытается притянуть культяпки, чтобы сокрыть лицо, зарываясь в своём стыде, и извивается талией под попой наследницы, будто обнажённая девчонка пред кем-то, перед кем она ненавидела бы находить себя без белья. – Не всегда я понимаю, что осознанно, а что – нет.. ..Но Хистория останавливает его ещё на сгибе локтей и запускает руки крохотными добрыми букашками по обезоруженным ладоням в раскровавленных бинтах, легко вжимая его верхние конечности цельком в пол и усмиряя жажду страстно прятать свою слабость-, раз после первого же проявления той его не съели безжалостно-, от неё точно от других. То же, что есть у него сильного, сейчас, вероятно, перешло миг назад мучительно слабой Хистории, способной во имя собственного удовольствия на стыке надежды и боли раздвигать его клешни, накидывать по морде при необходимости и быть с ним непозволительно для королевы честной собой. — Потому что ты обычный человек. В тебе сантименты, недостатки – эти человеческие штучки. А во мне очень жуткий голод, веришь или нет, Йегер.. Но ни единый в Мире человеческий голод не удовлетворяется поеданием другого человека – иначе бы каннибализм был хоть кому-то интересен. ..Да.. Точно. Он не только Титан. Вернее, не Титан вообще. Он человек. Какой человек в своём уме просится быть съеденным? Кто бы, чёрт возьми, имел совесть иногда напомнить о его сущности.., о бытии помимо как всеобщего оружия?.. Хистория сводит ближе соединение с ладонями Эрена, пока их потряхивает от болевого синдрома, вернувшегося с чрезмерно высокой температурой, Саванными ветрами которой здесь беспрерывно обдаёт истощённые поля для вырубки, разбросанные по площади его тела, самые древние и самые новые раны разнообразных глубины и степени риска. Пальцами она сцепляется в замок с культями без таковых, располагая каждый утончённый пальчик на окровавленном обрубке интуитивно и немного ориентируясь на крошечные корни, что можно нащупать, внимательно огладив месторождения бывших проксимальных фаланг. Йегер удивлённо вздыхает, замирает, а выдыхает уже остроугольную частичку всего этого грёбаного горя, как едкий дым, в губы совсем склонившейся над ним и ласково контролирующей царицы, высвобождая такой же неуверенный смех сквозь хныканье и поток соплей и слёз в честь своего горя. Того, что не на нём одном лежит осмиевая цепь из следов по грязи, среди которых не протоптаться, сродников прошлых поколений, взявших на себя Грех по воле и не выдержавшим ноши своей ответственности. А они, перенявшие её, всё равно ещё долго будут просто детьми, такими же, как многие.., только с едва более просветлёнными, в то же время омрачёнными событиями их переплетённой мемории лицами. — Ну а я голодна только до свободы! Ты весь напрягся. — ..Значит, мы действительно становимся похожими идиотами. Смертниками. Придурками-смертниками. В этой жизни всё непросто, ты же знаешь и сама.. – Йегер усмехается по-неясному живо, задубевшими в кандалах от отчаянного порыва быть потреблённым конечностями приходит в движение и, приподнявшись на одном локте, махом вбок скидывает подругу на подушку из другой руки, ещё вялой и непослушной. Их сцепка прерывается, но Мир, в котором прямо сейчас неизбежно обращается очередной Титан без единого осмысленного намерения, вопреки останавливается и физически задерживает в натянувшемся от жары воздухе странный баланс: запечатлеть дикий момент, в который непомерная печаль вины за жизнь и неистовая радость по сей день существовать, не сговариваясь, держатся друг за друга вместе с ними – ребятнёй. Эрен поднимается первым, сначала на колени, осторожно изъяв руку из-под Хистории, а затем и на подрагивающие ноги, и, весь вымазанный кровавой слезой вокруг настоящей улыбки, что уже слишком многое одолела и скоро сдастся, не в силах вытянуться дальше, с заботой подаёт ей свой ошкамелок без пальцев. – Бери мою руку. Мы идём домой. С любовью к грешнику и ненавистью к Греху. — «Письма», 211, 11 (ок. 424 г.)
