Мелодия крови и чернил

Pow Уэнздей : Мама пахнет железом и ладаном, папа — одеколоном с примесью виски и смерти. Их голоса — шелест перьев в гробу. Их любовь — жёсткая, липкая, обволакивающая, как паутина. Но больше всего меня всегда раздражала пустота, которую никто из них не замечал. Мы — семья, говорили они. Мы — кровь. Но в наших венах текли лишь привычки, тьма и усталость. Когда они привели Луиса домой, я не сразу поняла, что произошло. Он был слишком... живым. Тёмно-зелёные глаза, как мхи на камнях. Тонкие руки, прячущие за спиной облупленный рюкзак. Он дрожал, когда входил в особняк, но не из холода. Мы его не пугали — мы вызывали у него искреннее замешательство. А я... я впервые в жизни почувствовала укол — не злости, не раздражения — а чего-то тёплого, почти... интереса. — Это твоя новая сестра, — сказала мама. — Уэнздей. Она немного... своеобразна. Луис посмотрел на меня, робко улыбнулся.— Привет, сестрёнка. Сестрёнка. Слово, которое я всегда считала банальным и липким, на его языке прозвучало как заклинание. Я не ответила. Просто посмотрела ему в глаза. Долго. Он не отвёл взгляд. Смелость? Глупость? Или — нечто третье? Шли недели. Луис оказался странно мягким. Он не выносил запаха крови. Не мог смотреть на пыточные орудия без слёз. Он прятал голову мне в бок, когда Гомес ставил гильотину на обеденный стол. Я хотела отторгнуть его. Отвергнуть. Заколоть. Но каждый раз, когда он просил:— Поможешь с домашним заданием?.. — Уэнздей, ты сыграешь на скрипке для меня?..— Ты будешь рядом, если я не усну?.. …я кивала. Я помогала ему считать проклятые дроби, катала на спине по саду, пока он смеялся так, что даже мертвые птицы падали с деревьев. Я держала его за руку, когда он рисовал. И его картины... они были жуткие. Темные. Он рисовал мир таким, каким видел его. Но он делал это с тихой болью, которую я поняла слишком поздно. Однажды, возвращаясь со школы, я увидела его в слезах. Под глазом — синяк, губа разбита. — Кто? — спросила я. — Старшеклассники... — всхлипнул он, — они сказали, что я приёмыш... и бросили в бассейн... Я не ответила. Я просто пошла в спортзал. Пираньи, к счастью, ещё были живы. Им давно хотелось поесть. Несколько мгновений — и вода окрасилась в багровый. — Никто не смеет трогать моего младшего брата, — прошептала я. По ночам я стала брать его к себе. В своём холодном готическом логове, среди скрипичных футляров, чернильных рисунков и книжных черепов, я чувствовала — здесь, рядом со мной, что-то изменилось. Он спал, прижавшись ко мне, а я слушала его дыхание. — Спокойной ночи, младший братик... — прошептала я однажды, думая, что он не услышит. Но он улыбнулся сквозь сон и ответил:— Я тоже люблю тебя, старшая сестрёнка. Спасибо, что защищаешь меня... И в этот миг... мне стало плохо. Потому что я лгала. Он ел человечину. Мы все ели. Только он не знал. Только я — позволяла ему не знать. Проходя мимо спальни родителей, я услышала их разговор. Шёпоты. Тихие. Жестокие. — Он не из нас, — сказала мама. — Слишком слаб. Слишком живой.— Ужин на следующей неделе, — ответил отец. — Думаешь, хватит одного мальчика? У меня не дрогнула ни одна мышца. Я просто пошла дальше. Вошла в комнату. Закрыла дверь. Он спал, свернувшись клубочком. Его старый свитер, затёртые кроссовки. Его тепло. Я легла рядом, обняла его. Он открыл глаза. — Сестрёнка?.. Что-то не так? — Всё хорошо, братик. Спи. Я рядом. Я посторожу твой сон. Он снова уснул. А я смотрела на него, пока мир не растворился во тьме. — Я не дам им тебя съесть, — прошептала я. — Я спасу тебя. Всё будет хорошо. Я всегда с тобой. И впервые за долгое время, лёжа рядом с ним, я уснула не с мыслями о смерти. А с мыслями о защите. О тепле. О лжи, которую я скоро разрушу ради правды. Ради него. Ночь пахла грозой. Старые окна скрипели, будто дом предчувствовал бурю, и, возможно, это была не метафора. Я держала Луиса за руку, ведя его по коридору в мою комнату. В его ладони — тепло, почти детское. Но я знала: если он узнает, что было скрыто, это тепло может исчезнуть. Я закрыла дверь. Медленно села на край кровати и жестом подозвала его ближе. Он послушно подошёл. Его зелёные глаза смотрели на меня с доверием, которое я больше не заслуживала. — Луис... мне нужно сказать тебе правду, — начала я. — Всю. Он молчал, но я видела, как его пальцы сжались. Он что-то почувствовал. Уже давно, но ждал, пока я сама скажу. — Мы... мы не просто странные. Мы каннибалы, Луис. Мама, папа, вся наша семья — мы едим людей.— Что?.. Он отшатнулся. На его лице — ужас. Настоящий. Я смотрела, как он медленно отходит к стене, словно хотел пройти сквозь неё, лишь бы быть подальше от меня. Его губы дрожали. — Всё это время... — прошептал он. — Я ел... я ел людей?.. Ты... ты кормила меня этим? Мой голос был тихим, почти мёртвым:— Прости, братик. Я не хотела лгать. Но если бы ты узнал это сам... Это было бы хуже. Лучше уж от меня. Лучше рана, чем гниль. Он всхлипывает. Его глаза полны слёз. — Теперь... теперь вы, наверное, и меня собираетесь съесть? Моё сердце — если оно у меня есть — дрогнуло. Я сделала шаг к нему. Осторожно. Медленно. — Да, родители хотят этого. Они считают, что ты «не подходишь». Что ты — не из нас. Потому что ты добрый. Потому что ты человечный. Потому что ты... живой.— А ты?.. — он сглатывает. — Ты тоже хочешь?.. — Нет! — почти выкрикнула я. — Никогда. Ты мой брат. Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни. Даже если ты сейчас ненавидишь меня, даже если никогда больше не назовёшь меня старшей сестрой... я всё равно буду любить тебя. Я не отдам тебя. Я защищу тебя. Даже если ты оттолкнёшь меня — я всё равно останусь рядом. Если ты только позволишь мне... И тогда он бросился ко мне. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё. Он обнял меня, как будто его маленькие руки могли защитить и меня тоже. — Я знал, что ты добрая, — прошептал он. — Я люблю тебя, старшая сестрёнка. Пожалуйста, не бросай меня. Я обняла его так крепко, как только могла. — Никогда не брошу, братик. Мы легли в постель, как всегда — рядом, под одеялом, в тишине, нарушаемой лишь дыханием. — Я люблю тебя, Уэнздей... ты — самая лучшая старшая сестрёнка на свете... — А ты — самый важный человек в моей жизни. И я никому тебя не отдам. Следующее утро принесло гнилую надежду. Мама и папа уезжали в город на несколько дней. Я знала — это наш шанс. Последний. Лучший. — Мы убьём их, — сказала я за завтраком, глядя в чашку с чёрным кофе. — Подготовим ловушки, ножи, яд. Когда они вернутся — мы будем готовы. Луис молчал. Он ел с трудом, отталкивая тарелку.— Давай просто сбежим... пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты становилась такой, как они. Давай уедем. Далеко. Где нас никто не найдёт. Я сжала губы. — Но они найдут нас. Они всегда находят.— Тогда мы будем вместе, — сказал он тихо. — Всегда. И будем защищать друг друга. Как семья. Пожалуйста, сестрёнка... не убивай их. Сделай это ради меня. Я посмотрела в его глаза. И увидела то, ради чего я готова была сгореть. — Хорошо. Только ради тебя, Луис. Мы ушли в первый же день. Я взяла немного денег, чертежи тоннелей под домом, запасную скрипку, несколько книг, смену одежды — и мы сбежали. Сквозь туман, сквозь дождь, сквозь лес, в котором я когда-то хоронила питомцев. Мы ушли — навстречу миру, который нас не знал, но который я теперь была готова познать, если он был рядом. Они будут искать нас. Я знаю. Когда мама узнает, что я предала семью, она станет хуже любой ведьмы. А папа… он пойдет за мной, как призрак. Но мне всё равно. Теперь мой дом — там, где он. Там, где его руки держат мою. Там, где он учится быть смелым, а я учусь быть человечной. Он — мой младший брат. И я — его тень, его стена, его щит. Пусть прошлое гниёт в стенах особняка. Пусть голод семьи Аддамс жаждет мести. Мы ушли. И всё, что у нас осталось — это друг друга. И, может быть, этого достаточно. Конец.