XXV. Апогей
Тянуло просто заснуть, и больше никогда не просыпаться. Забыть всё, что было. Про всё, что будет. Раствориться. Закончиться. Упокоиться. Уйти...
— Да сказан будет аят восемьдесят шестой: Когда приходит день для войны, должно каждому из Молчащих, кто сражаться способен, подняться и пойти на джихад, во имя Альмутт. Те, кто способен был сражаться, но не стали – будут навеки прокляты, и будут они равны насекомым, и изгнаны будут, нет им чести, нет им прощения.
Боль. Гнев. Долг. Месть. Нет, покою не суждено сбыться. Я уже обещал, что этому не бывать. Я уже говорил, что есть вещи, какие нельзя ни забыть, ни простить...И, лживое благоденствие исчезло.
Снег пожелтел, обратился в мочу, растворившуюся посреди разрозненных лоскутов гниющей почвы. Рухнули птицы, рассыпались в прах. Сгорели деревья в изумрудном огне, угли их — плодоносили костьми, черепами, и каждый фрагмент скелета напоминал об имени кого-то, но было не вспомнить ни звука похожего на настоящее имя кого-либо из них. И дух Эмбературиэт – стал ближе, чем был прежде…Едва Я завидел воронку портала, без раздумий – прыгнул внутрь.
***
Прежнее тело всё ещё было при нём, но странная, острая боль одолевала его, словно раскалённые иглы, впивавшиеся в кожу усталого тела. Невыносимое измождение, будто каждый вдох отбирал частицу его жизненных сил. Я едва держался на ногах, как старое дерево, уже проломленное ударами топора и близился миг, как оно, наконец, падёт наземь…И коридор впереди, плавно поднимавшийся наверх. В воздухе – запах металла, и чуть заметный багровый смог.
Я пошёл вперёд, под ногами – вдруг подвергулось что-то круглое. Звон, который ни с чем не перепутаешь – медная монета. Я почему-то захотел прихватить её с собой, что и сделал. Дальше – всё больше меди вокруг: медные доспехи, шлемы, копья, даже слитки и каждый – необъяснимо красивые, и каждую вещь здесь невыносимо хотелось забрать с собой. Я подумал, что впереди должно быть больше…Я был прав. Знакомый отблик вдали — серебро.
Всё больше и больше драгоценностей впереди, их слепящее, многообещающее зарево не кончалось, как бы много шагов Я не делал сквозь их груды — и быстро нашёл золото. Замелькали, среди солнечного металла, теперь, самоцветы: белые, как высохшая кость, чёрные, как уголь, розовые, как цветочные лепестки; следом, благородные камни: рубины и сапфиры, топазы и изумруды, алмазы и аметисты, и всё громаднее – сначала не больше крупинки соли, а далее – больше яблока. Собирая с остервенелой, помешанной жадностью всё, что приглянулось – Я сходил с ума от желания взять всё, что здесь было, и нарастало чувство, что этого могло не стать в любую секунду, необходимо забрать как можно больше...И явились металлы и камни, каких не встречались нигде прежде на свете, перед глазами. Вечное процветание. Вечное достоинство. Вечная власть. Что, как не деньги?
— Да сказан будет аят девяносто восьмой: проведите обряд великий на алтаре, все едино, принесите жертву, что видите ценной – ибо возмещу, Я – милостива, справедлива. Скаредным же – проклятия и позор, ибо не верят Мне, как должно. И на третий обряд по дням – явится видение Моё вам, и да станет это назиданием тем, кто не верил. Будет Молчащим, кто там – благословление, процветание, станут они мудрее и крепче.
***
Я открыл глаза после очередного мучительного наваждения – гниющие трупы заместо любых прежних богатств, вонью отравляли воздух. Тошнотворный запах ударил в нос Я, он едва не согнулся пополам от тошноты… Вдруг, какое-то движение. Через мгновение – руки, из-под куч перегноя, под протяжный вой, пронизывающий каждый сантиметр пространства, хватали за руки, ноги, волосы. Я сорвался куда-то вперёд в отчаянной попытке спастись, и волна зловонной плоти покатилась следом. Гора тел с ошеломительной скоростью ползла вперёд, без единой паузы – Я, выжимая все силы из своих ног, бежал вперёд, задыхаясь, воздуха едва ли оставалось даже на половину вдоха, и, внезапно – сам не заметив, как, скрылся от прожорливого нечто в новом портале...***
Усталость и истощение усилились многократно, стало в тягость даже моргать – ноги ныли и отказывались служить своему владельцу. Находиться в этом месте было более невыносимо, и Я впервые пожалел о том, что пошёл за Кдешей… Разве стоило оно таких мучений? Это было подобно смерти – нет, хуже чем смерть. Душу и тело словно разрывало на части, по-циничному медленно, кусок за куском… Приходили мгновения, когда неведомые чудеса, являвшиеся Я, отвлекали от этой отвратительной, жестокой пытки…И спустя считанные минуты покоя, макабры являлись на их место, выгоняя прочь из красивой иллюзии. Какая-то взаимосвязь была здесь очевидна.
***
Из багрового тумана – абсолютная белизна. Впереди растянулась вереница мраморных столов, в изящных, почти гипнотических золотых орнаментах. Я сделал шаг вперёд – и пустота на столах занялась тысячами подносов, тарелок и мисок с едой. Вазоны с фруктами и овощами: помимо обычных для Исёль-Утца, вроде томиё-э, яблок, винограда, и привычных для южан кокосов, мангостинов и питахайи, были иные, про которые Я не доводилось и слышать. Ягоды, что будто бы заключены в клетки из коры, плоды, что напоминали сердца в сверкающих жилках, прозрачные стручки, вместо бобов – нечто похожее на человеческие глаза, нечто, напоминавшее связку пальцев, с кожурой, как у лимона... Дальше – на широких, размашистых подносах лежало мясо: сырое, вяленое, маринованные, копчёное – любое; и те виды, что нигде бы на Анахроносе не встретились. Привычные оленина, свинина, конина, курица и индейка; жареные потроха, паштет из печени, колбасы и сардельки; куски мяса с колючками, в полосках, насыщенно-синие, ярко-алые, бледно-серые, крылья и зубы, мозги и глаза… Я прошёл вперёд, и там обнаружил блюда, какие даже не мог придумать человеческий разум. Неотрывно наблюдал за заставленными пищей столами, и вдруг – почувствовал голод. Живот недовольно бурчал, гадкое шевеление в нутре становилось всё более настойчивым. Слюна копилась во рту с умопомрачительной скоростью, и желание есть разгоралось всё жарче с каждым прошедшим мгновением...Жадный, ополоумевший от голода взгляд Я был прикован ко столам – и, он схватил первое, что попалось под руку...
— Да сказан будет аят шестидесятый: не дозволено Молчащим влиять на природу свою, на дар Альмутт — ибо харам, ужаснейший. Не дозволено Молчащим искать способа стать Грешниками, и не будет прощения тем, кто помышляет об этом – во веки веков. Говорила Альмутт: посмевшие совершать или помышлять подобное презрели Меня и дар Мой, и хуже они всякого из Грешников — ибо предатели Молчащих они и предатели Меня. Будут им уготованы худшие Пытки в наказание и после же – казнь. Такова Моя справедливость.
***
В руке – груда полной опарышей плоти, смутно напоминавшей чь ё-то лицо. С тарелок – всë слетело прочь, проснувшийся ото сна макабр из распадающегося мяса заскользил по поверхностям столов, обволакивая их покрывалом дёргавшихся, будто от спазмов, гноящихся мышц. Под грохот посуды и треск крошащегося камня столов и, следом, стен – брызги изжелта-алой крови, живая масса окатила всё в поле зрения, будто приливной волной, пожирая каждый сантиметр прежде белоснежного пространства. Вдалеке – в очередной раз, открылись врата...Принц не преминул убежать к ним – от разраставшейся, подобно инфекции, мясной твари, утопившей в себе всё, до небосвода.
***
Принц надеялся, что эта пытка была последней – сил практически не осталось. Едва шевелясь, через боль от каждого вдоха, он пытался идти дальше. Временами, он падал наземь, подобно деревянной кукле – Я едва ли был способен даже мыслить, истощение забирало последнюю мочь, что была в конечностях... Необходимость встретиться с очередным соблазном – была самой гадкой перспективой, но, очевидно, неизбежной. Перед глазами замерцали огни. Был ли это лишь обман зрения, новая иллюзия, или же Я постепенно лишался сознания – даже этого было не сказать наверняка. Губительные чувства, что наполняли искалеченную душу годами, про чьë присутствие Я давно забыл — лишь ждали очереди, чтобы, наконец, вырваться...И чем бы пространство вокруг ни было — оно отвечало только реальности этих чувств, и отражало их напрямую.
***
Новое место – в багровом полумраке. Под ногами – пëстрая, во множеством рисунков и цветов, ткань, мягкие, пушистые ковры. Постепенно, пространство сужалось; из бескрайнего тумана, постепенно отвердевавшим, и его бордовую юдоль, оно сократилось до весьма скромной, продолговатой комнатки... Подле – жаровни. Пылающие угли, испускали приятное умиротворяющее тепло. Тонкий запах благовоний ударил в нос. И, ещё один, что насторожило – запах пота. Не собственного, от Я – чьего-то ещё. Почему-то он вызывал приятное напряжение в теле, словно напоминая о чём-то ярком, интимном. Третий – запах чего-то странного. Байлонг не понимал, что это могло быть, но вдруг, осознал…Запах семени. Повсеместно, от каждой поверхности, от каждой вещи, густым смрадом висевший в воздухе.
Обстановка была необычной – множество изысканных гобеленов, махровые подушки с пушистыми кисточками, изящные расписные вазы, в них – благоухающие, неземные цветы; великолепные картины — портреты, натюрморты, пейзажи. Десятки резных кроватей, и каждая располагалась внутри небольшого алькова, но все из них – пусты... И вскоре, как рассеялась алая дымка – раздался тихий отзвук, напоминавший гонг или колокол, и появились люди. Любая причуда, любое извращение – были перед глазами, и находили своё отражение в делах и телах, обращая помысел в воплощение, идею в существо, желание — в аватар такового. На подушках, на постелях, на полу – каждый предавался сексуальным развлечениям, не прекращая и на секунду. Запахи, что прежде тревожили чутьё, усилились стократ…Трое, в дыму и огне, их голоса были до боли знакомы. И, как-то, утерянная память о них – причиняла нестерпимую боль.
— Наконец-то! – яркий, задорный голос, тоном в дискант. — Без тебя тут слишком скучно, – второй, ниже, баритон. Глубокий и немного хриплый, прокуренный. — Не особо, ты, торопился. Туалет наводил? – добродушный spinto-тенор, сквозь который чувствовалась нотка харизматичной хитрости.Трое, перед глазами, воплоти — но их имена избегали памяти.
— Т-ты… Жив?! Трое рассмеялись, будто фраза была обращена к каждому из них по отдельности, и одновременно для всех из них; синхронно подошли ближе к Я – нежно взяли за руки, аккуратно разминая кожу ладоней, будто бы в настойчивой попытке прочитать что-то по линиям на них…Но в глазах принца – читался лишь ужас.
— С ума сошёл, что ли? Мы же недавно виделись!..— Блять, живой, конечно, с чего бы мне помирать?
— Я тоже очень рад тебя видеть, Я.
Он отвёл взгляд в испуге, случайно приметив — все разгорячённые, безликие тела вокруг обернулись к нему, одновременно. Все сотни пар остекленевших, затуманенных глаз – лишь на Я, неотрывно, словно парализованные. И бледные, пустые лица, не выражали ни единой эмоции…Лишь капли пота с их тел медленно стекали наземь, отбивая едва слышимый ритм.
Чужая рука упала на плечо, легко прижимая Я ближе, отчего тот невольно уткнулся в пушистую шерсть. Я не мог воспротивиться, и не мог ответить почему. Ощущение, будто он обнимал мертвеца – спирало дыхание в приступе тошноты, пока тело бросало то в жар, то во холод... — Где тебя носило? — Ты большой любитель встревать в истории — я начал уж было думать о худшем! — Ладно, главное, что ты тут, а остальное — неважно... Ощущения были столь знакомыми, столь долгожданными— он невольно углубил поцелуй. Но стремительно ощущение тревоги, нарушение порядка вещей, немедленно обратило их в отвращение. К горлу подкатил ком, не прошло и секунды. Тяжесть взоров вокруг – теперь дополнилась тихим стуком нового ритма. Словно бы лезвие ножа тихо билось о камень... Тела окромя – более не смотрели. Ползли, в сторону Я, с почти незаметным шипением. Кольцо из бессчётного множества голых тел, бледнокожие руки тянулись к его ногам, будто умирающим, что тянулись к спасительному свету, хруст их суставов, шелест слишком натянутой кожи, и нараставшее шипение, которое словно бы вовсе не имело источника; у тел вокруг не было ни одного видимого естественного отверстия в плоти, кроме остекленевших глаз — только ненормально длинные, слишком подвижные конечности, становившиеся только длиннее и тоньше с каждым новым движением… Громкий гул, словно тяжёлые удары по барабанам, голоса, неисчислимое количество, гудящие, рокочущие песнопения — отзывались эхом в теле, тревога дошла до своего пика, обращаясь в животный ужас, где тело обращалось против разума…— Nos te desiderabat… – произнёс [•••].
— Ne derelinquas nos amplius… – вторил ему [•••].
— Mane hic… – добавил [•••].
Глаза начали подводить – густая пелена снова заволокла взор, не давая увидеть ни единой вещи вокруг. Прежде чем он более не мог ничего рассмотреть, три образа – изменились, промелькнув на долю секунды. Рогатые твари – с кожей белой, как перо лебедя, и глазами красными, как кровь. Какофонию из ревущих, хаотичных звуков, круговорот странных ощущений, марево плывущих огней. Откуда-то – негромкие смешки, всë больше, пока хохот не начал греметь со всех сторон...Улыбались эти трое, даже сам принц – улыбка впивалась в собственную плоть, боль быстро нарастала, и Я не знал, почему не мог перестать, наконец, улыбаться.
— DUCAMUS TE! — VOLUMUS TE! — ALIQUAM NEC ELIT!
Он чувствовал, как языки его [•••] один за другим проникают в рот, их слюна обжигала, мучительное жжение растекалось по горлу, руки [•••] бесстыдно скользили по его телу, оставляя царапину за царапиной — не вырваться, ни вытерпеть, и царапины становились всё глубже. Поцелуи падали на губы, шею, ключицы. Чувствовал, как одежда медленно сползает вниз. Я не делал попыток сопротивляться, даже не в силах и помыслить об этом…Чьи-то губы припали к его груди, чьи-то руки нагло тёрлись о его пах.
— Да сказан будет аят пятьдесят восьмой: запретно связывать себя узами любыми, что дружескими, что плотскими, что брачными, что трудовыми с Грешниками для Молчащих, ибо недостойны быть подле благословлённых абд Альмутт. Сказала Альмутт – порочны эти Молчащие, кто посмел, и наказаны они будут за это чрез Грешников, дабы познали цену своей глупости. И поймёт тогда опорочившийся Молчащий их грязь и ничтожность, но не будет более у него права вернуться назад — будет проклят, ибо отрёкся от Меня.
Трое, вдруг, скорчились: [•••] схватился за голову с криком – череп раздулся и разлетелся на куски, вместе со всем содержимым. Клочки мозга и брызги закипавшей в воздухе крови покрыли всех, кто был подле... Тело [•••] – вспыхнуло белоснежным пламенем, и молниеносно сгорело, оставив за собой лишь изуродованные останки... [•••] – оглушительно зарычал, раскрыв пасть, словно в припадке. Он собирался было кинуться – но нечто утянуло его в небытие прежде, чем зубы вонзились в плоть его жертвы...И сотни ужасающих воплей окатили пространство, чтобы затем оставить Я в полном одиночестве и гнетущей тишине, снова.
Комната погрузилась во тьму – жаровни погасли, словно ветер гулким дыханьем погасил пламя в один выдох. Стены с неописуемыми украшениями почти полностью укрылись за багровеющей эфирной вуалью, растворяясь в алый туман, медленно, секунда за секундой, капля за каплей – будто тающий воск под гнётом жара пылающего фитиля свечи. Вскоре, от окружавших Я роскошных излишеств – остались лишь расплавленые остовы, и память об их былом великолепии, смешавшаяся с человеческой грязью и болью. Спустя один шаг вперёд, бесцельный, потерянный — живот внезапно скрутило. Спазм, будто кто-то вырвал оттуда органы голыми руками. Кровь, под собственный булькающий хрип рвотного позыва, расходилась алым пятном под одеждой, увеличиваясь, всё крупнее и крупнее... Новый приступ рвоты – и, чуть ослабшая резь во всём теле, отзывалась слепой надеждой на облегчение, какое, быть может, придёт хотя бы теперь. Но вместе с массой вязкой слюны и крови – чёрная субстанция, шевелящаяся, будто груда червей в солëной воде...Собственное, словно освежёванное лицо смотрело на него в отражении смольной лужи на половицах, рыдая. Боль не закончится. Она никогда не заканчивается.
Отчаянные попытки вдохнуть, но ни капли воздуха не попадало в лёгкие. На грани от потери сознания, Я рухнул, хватаясь за горло — тихий, слабый хрип. Лёгкие горели огнём, тело сотрясали спазмы, будто что-то пыталось прорваться сквозь грудную клетку на свет…В момент, когда чудовище родилось заново, когда иллюзия перестала удерживать Я от первопричины того, что он видел — лишь тогда, началось движение.
Но зашевелился не он, но само пространство вокруг, в ряби, подобно луже, в которую приземлился чей-то башмак. Стремительно, как стрела — куда-то далеко вперёд, эфемерные огни вокруг растянулись в бесконечно длинные полосы, и рёв воздуха огласил пространство…Спустя какое-то время, движение замедлилось — Я оказался где-то ещë, где точно никогда не был, и не мог быть.
Храм, изукрашенный золотом, серебром и металлами, которых Я не знал. Витиеватые, невозможные балюстрады, игольчатый карниз, пронзающий до крови сам воздух, подпорки, что напоминали дырявую шёлковую ткань, руст, похожий скорее на живую плоть, нежели камень… Свет здесь гостем был нежеланным, лишь только ряд высоких окон едва-едва пропускал робкое сияние – то красное, то белое. Подле окон – высокие изваяния, все разные; и люди из трёх погибших рас, и чудовища, и нечто ещë; изображали каждого то поодиночке, то в компаниях — пили, плясали, пели, предавались сексуальным утехам...И стоило чуть отвлечься, как статуи двигались, едва заметно — но недостаточно, чтобы убедиться в том, что Я не просто терял рассудок от ужаса.
От выложенного зеркальной мозаикой пола, укрытого полумраком – колонны, вокруг которых вились драконы из цветного стекла. Едва Я приблизился – сорвались со своих мест, соединив пасти будто в поцелуе, явив арку. Он проходил дальше, и новые пары объединялись в поцелуе, в очередную слепящую арку... Подле колонн – множество людей, толпы: и отпрысков Первого Человечества, и порождённых после Великой Катастрофы, и рас даже тех, каких вовсе быть нигде не могло. Все – курили что-то, обмениваясь ленивой речаью и поцелуями, туманными взглядами, неоднозначными ласками. Некоторые бились в экстатических припадках. Некто беспричинно хохотал без остановки. Кто-то занимался сексом...Но никто из них не обращал внимание на монстра, что проходил мимо.
Рядом с каждой из груд едва живых от своих же развлечений людей – находилось хотя бы одно уже знакомое отродье, что отдалённо напоминало человека, пока взгляд не задерживался немногим дольше, чем стомло. И их присутствия, похоже, тоже никто не замечал...Но они замечали присутствие Я — и озлобленно скалились, будто пытаясь отогнать его от своих ни то подопечных, ни то игрушек, ни то жертв.
Гораздо дальше впереди, минуя вездесущие облака табака, опиума, сандала, фимиама и спирта – вьющийся над самим собой, и сам себя пожирающий алтарь из ткани, ртути и костей. Люди, что стояли подле – калечились и подносили себя в качестве жертвы. Они вырывали себе глаза и языки, отрезали уши и гениталии, поливали священный камень кровью, и подобострастно клали куски от себя поверх...Но, судя по точности движений, уверенности, ни малейшего знака агонии от таких ранений — пребывали в блаженстве. Лишь счастливая улыбка растягивалась по их обезображенным лицам.
Над полчищем окуренных, помешаных мучеников – возвышалась гигантская статуя. Существо, две рогатых головы, что слиплись в одну, и промеж – пасть. Обезображенное тело, в десятках черепов, в странном, уродливом подобии шали из кожи с чьих-то лиц, множеством грудей и змеиной тушей – в доспехах, плаще, воротнике…Тихий, одержимый шёпот, что срывался с губ искалеченных людей подле, звучал, как молитва для этого существа, или даже стих, с трепетом в каждом звуке.
— Славьтесь, Ашма-Дэва…— Славьтесь, Чёрные Сердца…
— Течёт в утробе, по венам пряное вино…— Руки в Золоте, Крови…
— Даруют вечность, забирают души…
— Глаза их, из тысяч туманов…
— Видели всё и не видят ничего…— Язык аспида, речь бога…
Речь быстро стала отрывистой и нечленораздельной — будто собачий лай посреди жужжания роя насекомых. Более принц не смог ничего разобрать — этот язык, если это был таковой, а не экстатический религиозный припадок, был ему неизвестен, но почему-то знакомый, будто он точно слышал это где-то раньше…Всё, что удавалось точно понять, это повторяющуюся одержимыми голосами фразу: «Славьтесь».
Молитва затянулась нараспев над всем храмом, каждый рот и язык говорил в унисон. Гул голосов разлетался сквозь коридоры, отражаясь от стен, и казалось, они резонировали от этой речи.В рокочущем шуме голосов тонул разум, свет, материя, и – дрогнул камень.
Вышла на свет, из-под камня, рука — бледная, усеянная орнаментами, срывавшимися с плоти, и тут же обращавшимися в негаснущее пламя. Разбила оковы других – с некой странной, танцевальной пластикой движений, словно нагнетая момент во время выступления. То, что было изваянием – стало вдруг плоть и кровь, явившись из взорвавшегося камня и разлетевшихся по сторонам останков всех несчастных фанатиков при алтаре...Существуо накренилось назад, и приземлилось на невесть откуда взявшийся под ним трон — и пронзительный смех в два противоестественных сотряс своды здания.
— А-а-а вот и этот проказник! Мы рады встретить тебя наконец, Визирь Альмутт! Молва о тебе опережает тебя самого… Интригует. Меня мало что интригует — и это чувство, само по себе уже слишком многообещающее!
Я было не сдвинуться — незримые путы потянули его тело вверх, распяв над землёй, словно муху перед излишне эксцентричным пауком – голова Ашма-Дэвы прокрутилась вместе с шеей, будто волчок, не отрывая взгляда от юноши — выражение обоих лиц было крайне задумчивым, но с некой иронической пантомимой. Застыли, и, до самых плечей, на мгновение – ошеломительно огромная пасть разверзлась в оглушительного хохоте. — Quis tu? – спросил Я.Все десять рук – двинулись в синхронном жесте по кругу, и мгновенно сжались в кулаки с хрустом суставов, чтобы обрушиться на юношу.
Но в крохотной доле от его лица — зависли, вереница кулаков сменяла друг друга, как бесконечно движущийся веер из плоти, и два лица Рук-в-Золоте и Крови, словно выглянув из-за ширмы, оказались на том же месте, вплотную, неизвестно как совершив настолько сложное движение так быстро и плавно. Одно лицо – в гневной, презрительной гримасе, другое же нервно хихикало... — Йеллай'ра’ум-ёрр'эхха! Он не знает нас! Самовлюблённый нахал! Все люди вокруг загудели, кидая яростные окрики в спину Я. Но монструозное тело не двинулось ни на йоту — продолжая прежнее представление, как по сценарию, известные лишь самим Ашма-Дэва. — Ты должен знать хотя бы наше имя – одно из них, в худшем случае! И вдруг, лица расплылись в блаженной ухмылке — будто прозрев. Руки божества прикоснулись ко щупальцам отродий окромя – ни то нервно, ни то игриво, образуя бледно-алый хоровод. — А-а, ты просто проверяешь почву под ногами. У тебя нет здесь ни почвы, ни ног, мальчик – это бессмысленно. Впрочем, какая восхитительная метафора! Твоё существование – уже так близко к полноценному произведению искусства... Ревущий хохот словно бы надорвал воздух, во взрыве, за спиной. — Ты точно знаешь нас – не в именах, правда, что уже весьма редкий случай для представителя смертного рода. Играешь с нами, гадёныш. Но мы тоже очень любим… Играть! И после, как по команде, вся опорная стена, перед которой когда-то ранее стояла каменная оболочка Предтечи – обратилась в труху, ослепительно белый свет озарил тонущий в полумраке храм тайных желаний. Тень Ашма-Дэва растянулась по каждой колонне, каждому окну, отплясывая невиданные па, растекаясь меж лучей холодного, неземного света. Оттуда же, словно бы повторяя каждое движение тени своего бога, вдруг вынырнула и Кдеша, опасливо озираясь, чтобы затем укрыться посреди вереницы теней воплощённого гедонизма, и проложить их танец... — Смотри-ка, малец, кто здесь! Моя верная служанка, дорогая Кдеша – самый полезный глист на свете! Пока наша аудитория решает, как должно развернуться следующее представление... Она будет нашим антрактом. Я уже было дёрнулся вперёд, но толпы людей вперемешку с чудовищами, что прежде праздно слонялись позади, придавили его телами в едином порыве – невозможно тяжёлые взгляды, слишком громкие голоса... — А, а, а. Не так быстро, – руки Тёмных-Сердец метнулись вверх, вереницей подняв указательный палец, – Сначала, мы должны подготовить следущий акт, покуда сцена пуста. Я подыграю тебе, принц, а ты – подыграешь мне. Настоящая политика! Ашма-Дэва снисходительно взглянули на бесформенную танцовщицу, что пряталась в пылающих тенях Предтечи. — Она хорошо служила, но она слишком уж… Требовательна, к ресурсам. Её планы – амбициозные и звучные, но не по размеру хари, – живая масса, повисшая над Я, громогласно захохотала, – И нам надоело оттирать еë репутацию, от чужого дерьма. Таким амбициям больше нет здесь места, и пора обратить их во что-то иное. Мгновение задумчивого молчания – Предтеча окинул взглядом сначала зал, затем толпу, затем впился взглядом в самого Я, в глазах обоих горели идеи, желания, планы...И, предсказанные новые амбиции. Ашма-Дэва ослепительно ухмыльнулись — возможно, именно это они и хотели увидеть.
— Но, один заплесневевший маракас с идеа-фиксом на халифате, один – волшебный кусок человеческого теста, застрявший вне реальности, и, один – биполярный синдром воплоти… В её разборках с ними, толку от неё было действительно много. Но есть ли толк в продолжении междоусобицы?.. Льиуссэ'мрилль доллэра – аль'исс э'тту наммах?.. Пространство каждого сантиметра невозможного храма снова взорвалось диким хохотом. — Я всë меньше способны позволять такие траты — мой театр больше не заинтересован в таком направлении. Но, вот, ты – всë больше, интригуешь нас. Ты разрознен, и перемешан. Перевëрнут наизнаку. Твои желания и твои действия – не перекликаются, но и не противоречат… Разъярённый взгляд Кдеши – на Ашма-Дэва, но только на долю секунды. Пусть она наверняка хорошо знала, что еë владыка сейчас скажет, и обида еë не имела никаких границ, но страх пред Предтечей – был, очевидно, сильнее любых обид... — Ты мог бы стать моим новым Сибаритом… Ты смог бы получить в своë распоряжение силу, какой нет равных. Сотворять и уничтожать всë по одной мысли – руками мириадов верных рабов, друзей, любовников… Весь мир – был бы у твоих ног. Миражи запредельно высоких башен проносились перед глазами Я, тысячи и тысячи звëзд – в их окнах, туманности и галактики – в их фонарях, свечах и клумбах. Сады из огней Пустоты и крови Бытия оплетали кирпичи, балюстрады, гаргулий и атриумы… И средь них – владыка каждой жажды, каждого желания, каждой эмоции, каждой души, его танец, эфемерный, сквозь ткань и плоть, чрез кровь и пот, кости и металл, грохот невозможного смеха, головокружительного, зарево провозвестника любого искусства и любой грации — как первозданное солнце, что гнещет страдания и своей безграничной дланью одаряет своих вассалов, вассалов слова, пера и кисти блаженством, озарением, развитием, надеждами...Амбициями.
Грань меж реальностями аккуратно приоткрылась невидимого рукой, будто штора – Апогей, и его пронзающий до ядра души голос взывал, и сопротивляться ему – было невозможно, и вовсе не могло возникнуть такого желания. Материя вещей, материя эфемерного, материя ума – пронизана одним и тем же же звуком, и во владениях, где любая мелодия берёт своё начало – эта, неуслышанная никем доселе, симфония звучала, как нигде, оглушительно.Нельзя сопротивляться первопричине. Нельзя отрицать первоисточник. Нельзя презреть силы собственной крови, жизни, Анима и Анимус – часть всего человеческого.
— Самость Всего Сущего Явила Тебе Свой Голос, Парнишка. Ответь На Зов Самого Себя. Ты Хочешь Этого. Ты Не Солжëшь Своей Душе.
Вдруг – за спиной чудовищного тела возникла печать. Грохот и скрежет металла, отточенного до непогрешимого совершенства, прорывался откуда-то из глубин белизны, обрубая луч за лучом. И звук начал гаснуть – словно бы что-то вырезало каждую ноту с партитуры симфонии, одну за другой. Что-то, ожидающее каждого, в конце любого пути…Тишина. И, почему-то очень знакомая.
— Да ёб твою ма-а-ать...! С тяжким, будто разочарованным вздохом – явилось нечто, из небытия. Весь звук затих. В чёрном балахоне, в ткани которого умирал свет, пять рук – над которыми вращались, словно планеты вокруг светила, десятки сфер. У головы – рога, лунный серп у затылка, по пять бесплотных лиц на обоих, в вуалях, и каждое – короновано диадемой… — Ana ettaqid dhalikka. Я не просто так беспокоилась. Моего нового послушника похитили мои же дети. Всегда так непоседливы — неужели я не сообщала, к чему подобная спесь приводит?.. И вновь, раскрылась пасть, шире, чем прежде — разразившись издевательским хохотом. Похоже, между этими двумя была давняя и изобильная история взаимных обид…Семейная драма, меж двумя хтоническими сущностями — была точно не тем, что Я ожидал увидеть.
— Я думали, что ты в могилке отдыхаешь, надо же!.. Не ждали гостей – забыли помолиться, прежде чем на одни половицы с тобой наступить. — Рада, что вы способны на молитвы. Я лишь хотела понять, куда мой мальчик пропал так надолго. Ваши слуги опять решили влезть в мои планы — они очень плохо на вас влияют. Шамаш, Нин-Ая – отпустите мальчика, ему уже нужно идти. Руки-в-Золоте-и-Крови – рывком поднялись со своего трона, схватив Альмутт за рога, одарив самой яростной, презирающей гримасой, какую Я вовсе видел в жизни — гнев, подобный такому, был явно чем-то большим, чем «непослушание». Лоб-в-лоб с Госпожой Разложения, с почти звериным рычанием — в преддверии семейной потасовки... — Навв э'галль ту энназир-аль'суу аллизар, ра'алль-илэм цуха тхат'эвват! Мы – Ашма-Дэва, единое целое, гнилая карга! Глаза Пятиликой Смерти вспыхнули – и тело напавшего врезалось в потолок, без малейшего движения с её стороны, было легко понять, насколько неравны были силы. Здание дрогнуло – но, похоже, не от удара...Словно бы сами кирпичи скрипнули невидимыми зубами со злости, как продолжение воли и духа Ашма-Дэва.
— Манеры никогда не были вашей сильной стороной… Такое, обычно, от недоедания. Последняя жертва оказалась недостаточно извращенцем?... — Мы вырвем твоё ебучее, гнусное сердце и довершим то, что начали Назареяне! Эти выродки никогда не могли ничего сделать правильно, без пинка под задницу! Альмутт тихо засмеялась – и в смехе сверкнула печаль, чем она лишь бессловесно подтвердила – Назареяне разочаровали её не меньше. Пока то её занимало, неведомая сила с чудовищной мощью швыряла Ашма-Дэва о каждую стену и поверхность, как нелюбимую, наскучившую игрушку. Госпожа Разложения мельком взглянула на своего подопечного – чтобы лишь театрально вздохнуть, прикрыв рот костяной ладонью... — Mada hadat lak ya tifli?.. Надеюсь, это не помешает нашему уговору? Она опустила ладонь на гору шевелящихся тел, что не давали Я преждевременно двинуться – и те, с душераздирающим криком обратились в прах, освободив узника от принудительного участия в странном, бесконечном перформансе... — Кдеша похитила душу моего... Друга, – чуть помедлив, произнёс он.— Тебе Пора Научиться Признать Все Стороны Ситуации, Парнишка!
— КАК И ОНА — СЛИШКОМ МНОГОЕ УПУСКАЕШЬ ИЗ ВИДУ~! Альмутт прервал могучий удар в спину. Десять конечностей Предтечи двигались, словно молния...— Ты Никогда Не Уделяла Внимания Нашим Словам, Иштар!
— ЭДОМИТЫ ДОЛЖНЫ СЛУШАТЬ ДРУГ ДРУГА!— Эдом давно пал. И его Цари – пешки собственной гордыни и алчности. Они вообразили «косматое чудовище» на месте моей прежней al-nabia, и её гнев сочли за предательство. Разве история Батшевы не научила вас — как опасны амбиции, вроде таких?..
Ашма-Дэва застыли на месте – лица искривились в непередаваемом выражении. Смешки, полные неверия, ярости, отвращения…— Эдом, Пал? Эдом?..Ты, Хах, Ч-что Несёшь, Больная Псина?
— ТЫ И ПРАВДА НАСТОЛЬКО, БЛЯТЬ, ТРОНУЛАСЬ БАШКОЙ?! Взметнулось белое пламя – орды чудовищ ринулись на Альмутт со всех сторон, вылезая словно из-под каждой половицы живого храма. Но та равнодушно воспряла с земли, взошла в воздух, словно по ступеням, одним взглядом – иссушая всех, кто подбирался хоть немного близко, словно яблоки на костре. Но чудовищ становилось всё больше, и накатывали их орды, будто стаи голодной саранчи... Что прежде началось с отчасти похожих на людей существ, с причудливым оружием, далее – монструозные твари, почти бесформенные. Двор Апогея, бессмертный и нескончаемый – горел яростью, страстью и жаждой крови, какая затмила бы любое светило, порождая новые орды отродий за каждое мгновение век…Но Царица Апоптоза – равнодушно пожинала мириады его воплощений, снова и снова, словно и не замечая.
Я, тем временем, пытался добраться до беззащитной Кдеши, что во всю прыть металась по «храму», не давая ни единому прикосновению упасть на неё — удерживая в себе тело Чи-Шаня, будто эмбрион. Я раз за разом с размаху врезался в стены, в попытках достичь своего врага, пока весь храм изрыгал пламя, иглы, яды и живые проклятия. Но по-прежнему – ни один удар её не достигал... Но среди этих стен, прежде казавшийся неприступными, Кдеша – всë равно что грызун, загнанный в угол. Как бы отчаянно она не дралась, как бы не сопротивлялась — Неумолимая пасть чудовища рано или поздно сомкнётся на её голове. Собственная же вотчина, воля Апогея, вечнорастущее копьё амбиций, станет тем, что убъёт и её саму...Еë гибель была неизбежна. Это был лишь вопрос времени.
— Только Кулаком Убедить Можешь, Стерва?!
— КАК УДОБНО БЫТЬ ДЛЯ НИХ БОГОМ, ДА? ВЕДЬ НИКТО НЕ СПРОСИТ!— Вы не вправе попрекать меня. Вы не оправдали моих даже самых простых ожиданий.
— Каждый Сам Выбирает Свою Судьбу!
— ТЫ – ВЫБРАЛА ФАНАТИЗМ И УЗКОЛОБОСТЬ!— А вы двое, что выбрали? Забытье и праздность, по собственной воле. Это чем-то делает вас лучше?
— До Сих Пор Лееешь Жалкие Надежды, Что Всë Станет, Как Раньше!
— И ЭТО Я, В ЗАБЫТЬЕ И ПРАЗДНОСТИ?! Я МЕНЯЕМ МИР, ДВИЖЕМ ЕГО!— Дети не должны повторять ошибок своих родителей. Я готова признать, что не справилась, вы же – не желали никогда. Спесивость и глупость, твердолобость и высокомерие – ваши грехи, от которых оберегаю мир я.
— Ты Дала Адаму Кадмон Сгинуть! Ты Отдала Аррэтх Неххры Сиихомма'кт Всё! Ты Никогда Не Сражалась — Кого Ты, Блять, Оберегаешь?!
— АНАХРОНОС УМИРАЕТ СНОВА И СНОВА, И ДАЖЕ НЕ МОЖЕТ СТАТЬ ЛУЧШЕ И НА ЙОТУ! ЭТО ТВОЯ ВИНА, ЛЖИВЫЙ МЕШОК С ДЕРЬМОМ!— Я знаю. Я... Всё это и так знаю.
Оглушительный рык – и чернильная лужа живых теней растянулась над каждой стеной, поднимаясь вверх, вдаль. Сеть сверкающих слизью и сукровицей игл покрыла почти каждую поверхность; герцогиня вышла из разлома – и не успела уклониться от разъярённой тени, замешкавшись. Теперь – как муха в паучьей сети, нанизанная на лезвия и иглы. Болезненный, надрывный вопль огласил здание…Я, всë же, победил — но, в очередной раз, только волей случая. Кдеша, всё же, была убита теми, кому служила верой и правдой — за один миг, словно муха на стекле.
— Как Жаль, Что Всё Кончилось Столь Быстро... Ты Разочаровала Меня, Кдеша!
— ЗНАЧИТ, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО — ЕË СТАРАНИЯ БЫЛИ ПРОСТОЙ УДАЧЕЙ. НИЧТОЖНАЯ ПИЗДА.— Не полагается взрослым дамам тратить столько времени на ребячество — пришло время заканчивать игры. Оставьте Я в покое.
— Ты Вторглась В Мои Владения, Испоганила Мои Планы, И Теперь Ставишь Мне Условия, Жадная, Тщедушная, Ты, Сука...
— ТЕБЕ БЫ ГУБУ ЗАКАТАТЬ – ДА У ТЕБЯ ИХ, И БЕЗ ТОГО, НЕТ, СИФОЗНАЯ БЛЯДЬ! ЖАЛКАЯ ПАРОДИЯ НА БОЖЕСТВО!— Значит, по-плохому?.. Да будет так.
Пронзительный звон за её спиной. Свист, странный скрежещуй гул – и Ашма-Дэва были прижаты к земле лезвиями двенадцати кос. Кровоточащие и гноящиеся от удара проклятых регалий ладони держались аккурат на кромке с неугасимым, остервенелым пылом – но сила, с которой оружие стремилось к цели, была слишком велика...Звон металла, скрежещущие зубы Чёрных-Сердец, и – закономерный финал.
Увечья пылали чёрным огнём оставляя на месте порезов лишь разлагающуюся плоть. Воплощение амбиций стояло гордо, удерживаясь от падения ниц причудливыми доспехами и роскошными шелками, но не более того – и, в собственной крови, искалеченный и опозоренный, Ашма-Дэва прожигал свою немёртвую мать презрительным взглядом...— Ты-ы..!
— СДОХНИ, СДОХНИ, СДОХНИ!
— Я давно уже мертва, дети. И мертва буду вечно. А вам такая судьба не грозит – пока живо человество. Но вот синяки болеть будут точно. Пусть это будет напоминанием вам двоим – куда ведёт гордыня, и убеждённость в собственной непогрешимости.
Альмутт глядела на искалеченное тело Предтечи с каким-то неясным мотивом – то ли любуясь сделанным, то ли пыталась удержаться от жалости. Она выглядела словно бы понуро, насколько мог выглядеть понурым огромный скелет в масках и балахоне. Необходимость «наказать» Ашма-Дэва была для неё очевидной и неотвратимой, но так же и большой печалью – как для матери...Всё же, было бы странно, если бы матери не хотелось казнить себя, за провалы в воспитании своих детей — даже если речь о божествах.
— А что до тебя, мой мальчик – тебе следует покинуть это место поскорее. Надеюсь, хороший сон поможет тебе прийти в себя. Жаль, что мне более незнакома эта прелесть живых... Она как-то странно просмеялась и указала на разрушенную стену, в арке которой – всё ещё сиял портал. Размашистый жест руки – и обезображенная форма осыпалась с Ашма-Дэва, будто шелуха...На долю мгновений, показались обычные тела двоих эонов, мужчины и женщины — прежде чем раствориться меж половицами, прочь от позора.
— Иди, приступай ко своим задачам. Проход вернёт тебя на Анахронос, и душа твоего друга устремится за тобой. Не разочаруй меня, принц. — Что они имели в виду, если могу спросить, госпожа?..— Когда говорили о “непонимании всей картины”?.. Весьма дельные слова. Они никогда не были глупы. Порой, чрезмерно эгоцентричны, слишком агрессивны и прямолинейны, но это природа эмоций. Апогей, всё же – это вотчина всех и каждой из эмоций. И все эмоции – это чистая правда.
— И всё–таки?.. – Я робко поднял взгляд в сторону одного из лиц богини, – Или Вы не хотите отвечать?— Подловил меня, юноша!.. Я действительно не хочу.
Под Альмутт – вспыхнула магическая печать, внутрь которой она и провалилась, будто булыжник в воду. Я остался наедине с собой и телом едва лишь живой герцогини, за считанные минуты до её последнего вздоха... — Зачем тебе он был нужен? – озлобленно процедил парень над её ухом, хватаясь за кораллоподобные наросты, – Lux Vitae? Контракт? Или просто развлекалась? Говори, блять!— Herus meus dixit tibi cur. Totum... Non vides.
— Хватит сраных загадок, зачем тебе был нужен Чи-Шань?!— Mihi, licet?... Non. Ad te.
Я дрогнул на мгновение – в лице шок и неверие... — Ч-что ты имеешь в виду?— Servare... Felicitam, si me interroges. Erat ei… Periculo deleri.
— Ч-что?... Кем?! Скажи, блять, прошу!— Va... Hospitalitatem ostendens, postquam me interficere conatus es... Di meus! Nihil mutatus tempore... Dulcis stulte mi!
Звон, в резонанс с последним вздохом умирающей Хтонии — cтеклянный пузырь в её животе разлетелся в ошмётки; заключённая внутри душа – в белёсый силуэт, со свистом подлетел ко принцу, облекая его тело в себя, словно саван, или, быть может, словно королевский плащ — холодный, искрящий, ошеломительно тяжёлый, но, всё же, свой. И, теперь двое, как единое целое – отправились к последнему порталу из оставшихся... Как Байлонг исчез в туче праха, испустив дух — чужой дух растворился в Я, белое зарево безостановочно шептало что-то, почти неслышно, из своего небытия — словно бы со слепой надеждой, что именно это было нужно сделать, чтобы вернуть кого-либо из них двоих на землю, чтобы хотя бы чья-то память из двух смогла сохранить чужую, оставить наследие... Но Байлонг уже был мёртв. Что до Чи-Шаня — тот был мёртв намного раньше, задолго до начала путешествия. Первый — как идея, а второй — куда буквальнее, оставленный на кладбище идей, где растворился Байлонг, будучи и могильщиком, и гробом, и землёй этого метафорического кладбища для буквально умерших, и забытых... В белом зареве портала показались грани пространства, никогда не существовавшего, но не менее физически значимого, как воздух для дыхания, или сердце для человеческого тела. Пространство очередного лихорадочного сна — какой Не-Байлонг вспоминал лишь однажды, но был посреди него каждый миг бодрствования. Пустой, безлюдный город, похожий на все города одновременно, идеально чистые улицы, прохладный, безветренный воздух в абсолютной тишине — ни насекомых, ни птиц, ни растений, лишь идеально ровные, чистые мостовые, и пустые окна без занавесок, за которыми располагались владения неподвижной, такой же стерильной темноты, без намёка на жильё и живущих. И за стенами одинокого КПП, где не было никого, кроме открытой настежь двери — тянулось, до самого горизонта, кладбище, где Не-Байлонг снова и снова хоронил идеи о когда-то живых, о когда-то реальном, о когда-то важном, драгоценном... На этих землях, застыл вечный, безжизненный полдень — освещая тысячи могил, со стёртыми именами и без портретов. Погода там была всегда такой же, как и много раз до того, и какой, возможно, будет всегда — тучки пепла, будто сотни божеств одновременно стряхивали сигареты откуда-то с небес... Сложно было бы сказать, зачем было бы нужно божеству курить. Но если люди верят в неисповедимость их путей, то вполне вероятно поверить, что они могли бы заниматься ровно тем, чем считают нужным, и посреди списка повестки дня — быть может, было некое коллективное обсуждение впечатлений, звучные истории, исповеди, байки, анекдоты, а в такой аналогии — сбор в абстрактной, непостижимой смертному уму "курилке" кажется чем-то само собой разумеющимся...Всё же, Я впервые закурил где-то в десять. Не проецировать зависимость от курения и зависимость от веры в божественную волю на картину мира в целом — было бы слишком большим упущением.
***
Но насколько было реально всё произошедшее? Насколько Я уверен в том, что видел, думал, слышал, говорил?.. А что до тех, кто мог бы это слышать? Насколько уверены — понимают ли, что слышат, знают, что читают? Или, может, давно выбрали считать, что не было ясно ничего — и потому, постановили, что ни о чём и было всё, что прозвучало до того, и как смешно, им, рассчитывать на какое-либо понимание? Как говорят во всех преданиях, в конце концов – где Тьма, там есть и Свет, а где есть оба – там пребывает Душа, и станет Материя...А где они были – там есть, до сих пор, и пребудет, само собой, Выбор.
Не важен результат, процесс, покуда существует любой Выбор – и он уже есть результат, а прочее – абстрактно говоря, не больше, чем эксцесс. В любом решении есть Смысл, он пребыл, можно сказать, с Кровью – и так был предрешëн заведомо. И также, в любом слове – Домысел, который уже в мыслях; и бых тому пример – после небольшого размышления, заметные подтексты, что есть в каждом Стихе, Изображении, и Песне. И даже если был он, один или другой, превратно понятым, любой процесс – уже считается произведëнным, а точнее, сам он, будучи всего лишь производным, от любого опыта, усвоенного – сводится в Урок, и получен был, в любом случае, Прогресс...И в каждом обращении, пусть и сверх того, но в некоторой степени, прячется Намëк.
За сим, Врата Великой Хтонии, радушно отворяются – и пусть многие навеки потеряются в попытках подобрать новые подлоги для бессилия ума, и тот же ум – по жизни тонущий в ленивой парейдолии, или и вовсе в какой-то бутафорной ангедонии, отчего-то не тревожащей, будто по предписанию на заключение пожизненно...И бездушию, отысканному в поисках пропущенной погрешности, и, мол, всë это – помпезный антураж!
Просто чей-то странный Замысел, разглядят и что слегка придурковатый даже, из парафраз и ассонансов выточенный филигранно, вымысел. Ведь знают, непреложно, и что суть есть Божий Промысел, и что можно не искать такой вовне, и попросту не нужно, потому как это – право, но по-вашему, не к правде верно будет приравнять, но к заведомо неверной теореме...И любое право, раз, де, бездоказательно, то извольте, право — каждый из живущих верует!
И последний бездарь, равно тем же муфтиям, прелатам, способен повернуть налево, и принимать на веру – неверное решение, в какое правду вверили заведомо, и по той же очевидной параллели – применять такое Откровение будет до крайности нелепо, да и попросту, объективно невозможно... Но может, будь так или иначе, рискнëшь переступить тот самый, столько раз – добровольно, кстати, незамеченный, Порог, и бросить поиски чего-то, что потайным умом рубило б правду-матку, как серпы режут рожь, и светом святой доли сходу даже солнце б ослепляло, крашеной поталью, краше каждой из масонских оргий, хоть своей эмалью, хоть чистым серебром?Или желаешь, чтобы пред мощами от твоей кости стали быть, потом – верующих губ, и гул от челобитных, в вереницы, в километры, в мили?
Быть может, мирская суета или погоня за тщеславием, ещё любым желанием, заведомо провальным, угодны тебе более, чем обратить внимание – единожды хотя бы, на Истину, начало созидания, где Плоть страшится Воли? Ту, кто очевидный прародитель любого лексикона, безвременно родившийся, на первоначало каждой из Наук – теперь на алтари под именем ума и безумной жаждой беспечно уронена поверх, где отныне отыграет каждый из сюжетов, игр, и не имея одновременно ни главной, ни второстепенной роли?Оправдание на каждую из Мук, в камне и бумаге – неживой пророк доисторический, Урок?
На тот, что, независимо от Боли, Отрицания, и истерических попыток подогнать чужим лекалом каждое терзание мыслительной клоаки под талмуд бюрократический – небрежно возлежащий, недвижимо, между каких угодно Строк?..
