Чужие следы на твоём теле

Су Бонг снова умотал на концерт. Без предупреждения, без слов — просто схватил куртку, проскользнул мимо, будто его здесь и не ждали. У него всегда находился повод сбежать, если не в клуб, то в этот шумный дурдом с неоновыми огнями, где его могли разглядывать, трогать, сжимать пальцы на его запястьях. Где его имя выкрикивали так, будто оно что-то значило. Где он чувствовал себя живым. Нам Гю знал, как это будет. Его снова облепят. Эти фанатки, полные липкого восторга, с перекошенными от восторга лицами и фальшивыми голосами, тянущимися за ним, как стая псов. Кто-то обязательно вцепится в него, кто-то протиснется ближе, обнимет, потрёт щекой о плечо, с видом "ой, случайно", кто-то обязательно полезет целовать, и, сука, он ведь даже не оттолкнёт. Привычно. Почти равнодушно. И это бесило. Выводило из себя. Не сам факт его популярности — хрен бы с ним, — а то, с каким безразличием он позволял им это делать. Как будто ни капли уважения. Как будто ему самому было плевать, кому он позволяет к себе прикасаться. Это действительно раздражало. Просто поднимало давление до предела. Не от ревности — Нам Гю не считал эти прикосновения угрозой. Не воспринимал этих женщин всерьёз. Он вообще их не воспринимал. Презирал, скорее. Бесили сами попытки прикоснуться, влезть, оставить на нём что-то своё. Он сам остался на работе. Задержался, как обычно. Документы, звонки, отчёты. Но на этот раз дело было не в завале. Он просто не пошёл. Сознательно. Он мог бы — время было, возможность тоже. Но не захотел. Не захотел видеть, как тот стоит в центре внимания, окружённый голосами, руками, телами. И делает вид, что это нормально. Что нет ничего отвратительного в том, что чужие пальцы касаются его волос, лица, одежды. Прошло несколько часов. Нам Гю просто работал. Не думал. Не вспоминал. Отдался рутине — настолько глубоко, что весь этот концерт, фанатки, прикосновения — всё это выветрилось из головы, как шум за закрытым окном. Он не специально. Просто работа давила — числа, имена, задачи, звонки. Руки механически набирали текст, голос что-то отвечал в трубку, а мысли будто залипли где-то в глухой точке. Вскоре работа закончилась. Или нет... просто надоела. Вымотала. Он не стал выжимать из себя все соки — незачем так загонять себя всей этой хернёй, можно будет оставить всё на завтра, вся эта работа никуда не убежит, не исчезнет. Нам Гю запрокинул голову назад, тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Он сидел так минут десять. На время не смотрел — может, только начало первого. Но всё же Нам Гю вышел из клуба ближе к двум.  Темно. Ветер тянет за ворот толстовки, прохладный, с запахом мокрого асфальта. Где-то недавно прошёл дождь — улицы блестят, фонари отражаются в лужах, будто всё вокруг специально полировали. Свежо. Он был выжат. И злой. Не просто уставший — раздражённый до боли в челюсти. По телефону в очередной раз наорали какие-то истерички — визг, маты, угрозы, всё по списку. Что-то не так с местами, с VIP-зоной, с их убогим самолюбием. До сих пор не понял, зачем он это слушал — мог бы просто бросить трубку. Но нет. Выслушал. Ответил. Нахамил в ответ, разумеется, потому что иначе нельзя. Потом ещё драка в зале — двое каких-то ублюдков решили померяться яйцами прямо под сценой. И кто, в итоге, их разнимал? Охрана? Ха, смешно. Он сам. Он. Тогда зачем вообще эти бодибилдеры с гарнитурами, если с них толку ноль? Он свернул в сторону дома. Не хотелось ни с кем говорить. Ни смотреть на людей. Просто идти. Через пару кварталов остановился. У стены, под каким-то облезлым фасадом. Засунул руку в карман, достал пачку сигарет. Сигарета в зубах — сырая, но зажигалка всё-таки сработала. Затянулся. Медленно. Глубоко. Внутри на секунду стало тише. Город шумел где-то за спиной. А он стоял, курил и думал, что ему просто всё это осточертело. Затем он достал телефон, включил трансляцию, на которой был показан концерт. Он стоял под какой-то обшарпанной стеной, курил, вглядываясь в тусклый свет экрана. Трансляция шла с задержкой, но картинка была чёткая. Сцена, свет, толпа. И, конечно же, он. Су Бонг. С микрофоном, с этим выученным движением плеч, с этим взглядом — наполовину расфокусированным, наполовину наигранно восторженным. С этой мерзкой, липкой улыбкой. Он явно кайфовал. Рядом на сцену вылезли какие-то девки — намазанные, визгливые, похожие одна на другую. Одна из них схватила его за плечо, другая вцепилась в руку. Су Бонг засмеялся. Не отстранился. Не убрал руку. Даже не сделал вид, что это напрягает. Он стоял, как будто всё это — норма. Как будто чужие руки, чужие запахи, чужие тела рядом с ним — это часть шоу, часть его жизни. Он затянулся сигаретой, глаза всё ещё прикованы к экрану.       — Ну и уёбок, — сказал тихо. Злость в нём копилась не из-за них. Даже не из-за того, что они к нему лезли. А из-за того, что он позволял. Что он принимал это, жрал это как подачку, как воздух. Не морщился, не раздражался — наоборот, наслаждался. И это бесило больше всего. Нам Гю знал, как потом всё будет. Как тот вернётся — с залитой потом кожей, с залитыми чужим парфюмом волосами, с остатками дешёвой помады на шее. Пахнущий не собой, а этой толпой. И не увидит в этом проблемы. Даже попытается прижаться, будто всё нормально, будто можно взять и смыть всё это чужое — а оно уже впиталось, въелось. И он, сука, даже не чувствует.       — Я твоим сукам глотки перегрызу, — выдохнул, не глядя. Рука с телефоном дрогнула, но он не выключил. Он смотрел, как тот играет перед камерами. Как будто ничего не было. Как будто его — Нам Гю — вообще не существует.       — Хуй ты перекроешь мои засосы в следующий раз, — процедил он, шёпотом. Он затушил сигарету об стену, резко. И остался стоять. Глаза всё ещё на экране. Ни злости не отпускало, ни сигарета не помогла. Внутри всё кипело. Не от ревности. От отвращения. От осознания, что тот даже не видит в этом грязи. Что вся эта показуха ему не просто по вкусу — она как наркотик. И он, сука, с радостью это принимает. Он выключил трансляцию резко, будто экран оскорбил его лично. Не глядя, сунул телефон обратно в карман и пошёл. Сильнее сжал челюсть, чтобы не выругаться вслух — зачем тратить голос на воздух. Шёл быстро, короткими злым шагами. Воздух был влажный, асфальт блестел. Машины где-то проносились вдалеке, но он не слышал — в ушах шумело от злости. Не потому что "ревнует", не потому что "больно". Потому что снова видел, как тот позволял чужим рукам влезать в то, что никогда не принадлежало им. Не отстранялся, не вытирался, не вырывался. Наслаждался. И не чувствовал даже, как отвратительно это выглядит. Как низко. Как дёшево. Как будто никто и никогда не держал его за что-то большее, чем кусок тела. Он шёл домой, и с каждым шагом в голове выстраивалось всё чётче: что он сделает, когда тот придёт. Не будет слов, не будет объяснений. Просто схватит, вдавит в пол, сожмёт горло, не до удушья, но чтоб понял. Потом скинет с себя, резко, грубо, и пусть захлебнётся своим кайфом. Он знал, что именно скажет. Какие именно слова воткнёт, как иглы — медленно, точно, туда, где уже тонко. Он не просто хотел причинить боль. Он хотел, чтобы тот почувствовал, запомнил, захлебнулся стыдом. Хотел стереть с него всю эту сценическую липкость, эту дешёвую сладость, этот смех чужих баб, этот запах духов, этот блеск удовольствия от чужих рук. Хотел выжечь из памяти у него каждого, кто сегодня до него дотронулся. Он дошёл до дома. Вошёл. Ни звука. Ни движения. Тишина встретила как старая знакомая. Он разулся, разделся, прошёл в ванную. Вода была холодная. И он сделал её ещё холоднее. Стоял под ней долго. Пока дыхание не сбилось, пока кожа не покраснела, пока мышцы не начали дрожать. Не от холода — от внутреннего напряжения, от сдерживания. Он вышел. Переоделся. Накинул футболку, простые чёрные штаны. Потом прошёл на кухню, взял бутылку, налил в стакан. Выпил. Без пафоса, без закуски. Просто нужно было что-то, чтобы остаться в себе. Потом достал укол. Маленькая доза. Не для кайфа — для тишины. Чтобы унять дрожь в пальцах, сжечь злость, выровнять дыхание. Чтобы не свернуть ему шею, когда тот вернётся с этого ёбаного бала пьяных наркоманов. Нам Гю сидел в зале. Полутёмная комната, запах алкоголя, сигарет и немного — чего-то аптечного. Свет был выключен, только слабое освещение из кухни пробивалось сквозь дверной проём. На столе бутылка, пепельница, разбросанные сигареты. Он откинулся в кресле, одной ногой зацепил край стола. Сидел, молчал. Мысленно перебирал то, что собирался сделать. Сценарии. Слова. Действия. Всё по пунктам. Чётко, без эмоций. Раз и навсегда. Чтобы больше никогда. Но потом — тишина. Прямая, пустая. Внутри что-то затихло. Отрезалось. Ему вдруг стало... всё равно. Не отпустило, нет — просто выгорело. Как будто эта ярость сожгла себя до тла, не оставив даже золы. Он посмотрел на пустой стакан, покрутил его в пальцах. Усмехнулся криво.       — Да пошёл ты, — пробормотал. Не злобно. Просто констатация. Всё. Ему стало похуй. Пусть валяется в этой грязи, пусть. Если ему от этого хорошо — пусть. Нам Гю больше не хотел ничего. Ни разговора, ни объяснений, ни мести. Просто пустота, спокойная, вязкая. И желание, чтобы он вообще не приходил. Пусть не приходит. Пусть сдохнет там, где его сейчас держат за руки.

***

К четвёртым часам дверь щёлкнула. Не громко — аккуратно. Су Бонг вошёл, чуть шевельнул плечами, будто скинул остатки улицы, и тихо прошёл в ванную. Там было слышно — вода, скрип крана, звук, как он плеснул себе в лицо, как потёр шею, кожу под ключицами. Смывал с себя чужие прикосновения, помаду, пот, запахи, которые он, разумеется, “не замечал”. Не замечал, как на нём остаются чужие руки. Не чувствовал, как эта сладкая, липкая вонь впитывается в кожу. Нам Гю сидел уже на диване. В той же позе. Но теперь расслабленнее. Только пальцы теперь не дрожали. Он был спокойным. До пугающей степени. Даже когда тот вышел, прошёл в зал, немного помолчал в дверях, а потом сел почти рядом. Не сбоку, не через весь диван, а близко. Будто всё в порядке. Будто не с концерта пришёл, как с поминок, будто не был весь вечер в руках у чужих баб. Су Бонг взял бутылку. Сам. Не спрашивая. Налил, выпил. Не глядя. Будто это был просто ритуал — вернуться, сесть, глотнуть. Он будто бы ждал, что ему что-то скажут. Или наоборот — надеялся, что не скажут. Но молчание стояло глухое, как бетон. До тех пор, пока Нам Гю не пошевелился. Медленно, без резкости. Посмотрел на него краем глаза, затянулся и только тогда сказал:       — И чё? Как всё было? Тон ровный. Почти скучающий. Как будто спрашивал не из интереса, а потому что положено. Су Бонг ответил коротко.       — Нормально. И опять — тишина. Ни оправданий. Ни усмешек. Ни даже намёка на раскаяние. Просто слово, которое будто ставило жирную точку. Как будто весь вечер — это было нормально. Как будто это в порядке вещей — подставляться под чужие руки, улыбаться, когда тебя лапают. И вот тогда Нам Гю заговорил. Не срываясь. Не повышая голос. Он говорил, как будто режет ножом — не с плеча, а аккуратно, по суставам.       — Ты уёбок, — сказал он тихо, — мерзкий, блять, ублюдок. И даже не потому, что к тебе кто-то прикасался. А потому что ты, сука, стоял там и улыбался. Он выдохнул, затушил сигарету, не глядя.       — Ты наслаждаешься этим, да? Когда тебя трогают. Когда на тебе висят. Когда они до тебя дотрагиваются, как будто ты витрина, сука. Ласковая кукла, которую можно пощупать. А ты стоишь и кайфуешь. Он посмотрел на него — холодно, выжидающе.       — Я потом эти духи на тебе чую. Эти следы, косметику. Всю эту блядскую хрень. Неважно, откуда. Неважно, кто. Мне противно дышать рядом. Как будто ты из мусорки пришёл. Облезлый. Заляпанный. Су Бонг молчал. И это бесило сильнее всего. Ни возмущения, ни оправданий. Только взгляд, дерзкий. С вызовом. И грёбаная улыбка на лице. Нам Гю усмехнулся. Устало. Без иронии.       — Ты, наверное, правда думаешь, что это нормально. Что я должен просто сесть рядом, обнять, поцеловать, забыть. И завтра — снова. А потом ещё раз. И ещё. Пока от тебя не начнёт вонять дешевым вниманием, как от проститутки в баре. Он взял бутылку, налил себе. Сделал глоток. И добавил почти шёпотом:       — Ты просто дешёвый. И даже не потому, что тебя трогают. А потому что ты позволяешь этому быть. Комната снова погрузилась в тишину. Но теперь она была не пустая — она была тяжёлая. Как свинец. Нам Гю молчал. Просто смотрел на него — пристально, внимательно, будто что-то взвешивал. Потом наклонился. Медленно. Почти ласково. Пальцы легко скользнули по шее Су Бонга, зацепились за ворот, прошлись вверх к щеке. Тепло от его ладони — сухое, уверенное. Потом — к волосам. Там он чуть задержался. Прочесал пальцами тёмные пряди, сдвинул их назад, словно проверял, где закончится терпение. Но Су Бонг не дёрнулся. Не отстранился, не напрягся. Он смотрел прямо — глаза к глазам. Он знал, что будет дальше. Чувствовал это под кожей. И не собирался избегать. Не было смысла. В этом доме давно уже не было смысла в избегании. И он оказался прав. Нам Гю сжал пальцы. Резко. Дёрнул голову Су Бонга вверх, так, чтобы тот точно встретил его взгляд — резкий, резкий, как нож. Холодный, как клинок. Он держал его всего пару секунд — но этого хватило. Чтобы прочитать всё. Чтобы убедиться, что перед ним по-прежнему тот же самый упрямый ублюдок, не собирающийся каяться. Тогда Нам Гю отпустил волосы... и врезал ладонью по щеке. Не сильно — не чтобы вывернуть челюсть. Но хватило, чтобы голова дёрнулась, чтобы кожа загорелась, чтобы вспыхнул на скуле этот мерзкий, тёплый румянец, как клеймо. Су Бонг не ответил. Он просто моргнул. Остался сидеть на месте. Голову не отвёл. Только медленно потёр щеку, хмыкнул, как будто ничего не произошло. Усмешка — короткая, дерзкая. Даже не злость. Скорее, насмешка. Мол, вот так, да? Вот до этого мы сегодня дошли. А Нам Гю уже поднимался. Молча. Спокойно. Ни крика, ни рывка, ни проклятий. Он просто ушёл в спальню, как будто только что не поднял руку, а просто закрыл шкаф. Спокойный, тяжёлый шаг — и тишина. Су Бонг остался один. Несколько секунд просто сидел, чуть склонившись вперёд, чувствуя, как пульсирует под скулой. Погладил рукой по лицу — не из боли, а скорее, чтобы почувствовать: да, правда ударил. Не передумал, не остановился. Ударил и ушёл. Он усмехнулся. Почти весело. Минут через десять он встал. Потянулся, будто окончательно проснулся. Прошёл по коридору, остановился у дверного проёма спальни, облокотился. Смотрел. Нам Гю сидел, полусидел, будто дремал. Или просто отключился — в его взгляде не было фокуса. Су Бонг зашёл, не спросив. Сел. Близко. Спокойно. Как будто всё было в порядке. Как будто в щеке не пульсировало. Как будто ничего не случилось.       — Ну чё, — сказал он, слегка наклоняясь к нему, — спать собираешься, да? Или будешь делать вид, что меня нет? Тон был лёгкий. Почти дразнящий. Ни извинений, ни оправданий. Ни слова о концерте. Су Бонг разговаривал, как ни в чём не бывало. Как будто не от него только что ушли. Как будто не он вызвал это всё. Он знал, что делает. Он всегда знал. Су Бонг залез на него без предупреждения. Оседлал, как будто напал — целует, давит, вцепляется. Пальцы в волосах, язык — жадный, наглый, настырный. Он почти вгрызается, руки соскальзывают под футболку, ногти цепляются за кожу, будто пытается не трахаться — присвоить. Он тяжело дышит, почти рычит, пока трется об Нам Гю, будто сам решает, как, когда и в какой позе будет. Но не тут-то было. В какой-то момент Нам Гю резко сдвинул бёдра, вывернулся из-под него и, грубо схватив, перевернул Су Бонга на спину. Тот едва не ударился головой, сбит с дыхания, но не сопротивляется — знал, к чему всё идёт. Он только скалится — губы разбиты, глаза блестят от вызова. Нам Гю залез на него сверху, оседлал, как победителя, с тенью хищной усмешки. Тянет за штаны с трусами — резко, почти со злостью. Натягивает ткань, будто сдирает со шлюхи, бросает где-то на пол, не глядя. Он наклоняется. Пахнет чужими духами — приторными, бабскими, и от этого тошнит. Нам Гю замирает у его шеи, втягивает запах. Лицо становится жёстче, глаза — холоднее.       — Чувствуешь, сука, как от тебя прёт? — рычит он, не поднимая головы. Рука его сжимает бедро Су Бонга. Жёстко, властно. Там, где мягкие мышцы — туда, где след останется. Костяшки вдавливаются в кожу. Су Бонг выдыхает. Судорожно. Всё тело под ним — напряжённое, дрожащее, но не сломанное. Он смотрит прямо, с вызовом.       — Нет... Ответ — как пощёчина. Как плевок в лицо. Нам Гю даже не моргает. Только сжимает бедро сильнее, до боли. Су Бонг дёрнулся, резко вдохнул, тихо всхлипнул — не из страха, а от неожиданного хруста боли под пальцами. Он выгибается, судорожно, будто всё тело просит продолжения — даже через боль. Нам Гю наконец отпускает хватку. Отпечатки пальцев уже краснеют на коже. Но он проводит по ним пальцами — медленно, как будто смазывает границы власти. Затем его рука сползает по внутренней стороне бедра, туда, где кожа чувствительная, почти горячая. Су Бонг вздрагивает всем телом, даже не прикосновение — предвкушение. И тут — реакция. Его член дёрнулся, пульсируя от напряжения. Нам Гю усмехается, не прикасаясь — специально. Он видит: этот ублюдок заводится, даже когда его ломают. Он наклоняется ближе, прижимается всем телом, шепчет в ухо:       — Ты ж сам сюда пришёл, тварь. Теперь не визжи. Су Бонг только смотрит — дыхание рваное, глаза злые. Он не сдастся. Он примет. Он выстоит, и не даст Наслаждению победить полностью. Но тело уже выдаёт — оно хочет, как бы он ни огрызался. Потом Нам Гю стянул штаны с бельем ниже бёдер, потянулся к тумбочке, достал тюбик смазки. Выдавил слишком много, будто бы с остервенением, размазывая её по себе грубыми, злыми движениями. Ни взгляда, ни слова — только сдержанное, тяжёлое дыхание и мерзкая, вязкая тишина между ними. Он навалился, толкнул бёдрами — медленно, но до самого конца, глубоко, грубо, будто хотел не просто войти, а вбить в него своё "я" с мясом, до кости. Су Бонг резко выдохнул, выгнувшись всем телом, больно вцепился в его плечи, ногти впились в кожу — реакция была рефлекторной, панической, бессознательной. Нам Гю даже не поморщился, просто резко перехватил его за запястья, сжал до хруста и отдёрнул руки от себя, как лишние. Как чужие. И после чего начал трахать его. Резко, беспощадно, не давая времени на адаптацию, не давая передышки. Грубо, жёстко, почти с яростью — в каждом толчке чувствовалась подавленная злоба, ревность, обида, которую он даже не пытался скрыть. Было больно, но тело, предательски откликаясь, всё равно ловило в этом какое-то гнилое, покалеченное удовольствие. Су Бонг сжимал смятую простынь, тонул пальцами в её складках, будто пытался удержаться на плаву, и сдавленно стонал, вздрагивал всем телом, когда тот попадал по нужной точке, снова и снова, как будто знал точно, где боль превращается в кайф. Он задыхался. Он злился. Но не останавливал. Нам Гю склонился к его лицу, резко поцеловал в губы, грубо, насильно, без намёка на нежность. И сразу же укусил — до крови, с хрустом, с намерением оставить след. Губы вспыхнули болью, Су Бонг дёрнулся, но тот уже опускался ниже, к шее, оставляя засосы, засасывая с нажимом, медленно и мерзко, будто метил. Следы были багровыми, влажными, липкими, будто горели. Он втягивал носом кожу, будто всё ещё чувствовал этот ёбаный запах чужих тел — женских духов, пота, дешёвого алкоголя, чужого касания. И всё это доводило его до бешенства.       — Сука ты, — прошипел Нам Гю, и тут же резкий, звонкий хлопок по бедру. Больной. Неигривый. Мясо под кожей вздрогнуло от силы удара.       — Блять... — простонал Су Бонг, тело дернулось, голос дрожал от боли и унижения.       — Нехуй, мать твою, было позволять этим ебаным тёлкам давать дотрагиваться до себя. Дышать, сука, в себя. Подонок. Каждое слово он будто вбивал внутрь, подчёркивая его толчками — всё сильнее, всё быстрее. Су Бонг дрожал, пальцы подрагивали, дыхание сбивалось, голова запрокинута — он уже не сдерживал ни стонов, ни слёз, ни злости. Было чересчур. Он чувствовал, как теряет контроль, как всё внутри скручивается в тугой ком — боль, удовольствие, отчаяние, злоба — всё сплелось.       — Стой... подожди, блять! — он вскинул руки, вцепился в плечи Нам Гю, сжал до судороги, ногти вонзились в кожу так сильно, что тот непроизвольно выдохнул сквозь зубы, коротко, с надрывом. Су Бонг смотрел ему в лицо — размыто, сквозь пелену, но всё равно цеплялся глазами, будто искал там хоть что-то человеческое. Но Нам Гю даже не подумал отстраниться. Руки его с себя не убрал. Только поймал его запястья и вдавил их в кровать, словно закрепил. И продолжил. Трахал с прежней яростью, с тем же чёртовым презрением, как будто хотел доказать, что теперь он — единственное, что у него есть. Су Бонг корчился под ним, и ему уже было сложно понять — дрожит он от боли или от этого парадоксального, отталкивающего наслаждения. Казалось, ещё немного — и тот сорвётся с катушек. Или он. Или оба сразу. И всё, что останется — это кровь на губах, синяки на шее, чужой запах на теле и стыд. Тот самый, что не вымывается. Ни водой. Ни криком. Ни потом. Он продолжал трахать, не сбавляя темпа — будто вошёл в раж, в какую-то беспощадную, механическую ярость, где всё свелось к движению, к давлению, к звукам ударяющегося тела. Руки скользили по плечам Су Бонга — то хватали за талию, то вжимались в рёбра, то сжимали бёдра так, что казалось, останутся синяки от пальцев. А они останутся. Нам Гю кусал — не нежно, не спонтанно, а зло, жадно, с остервенением. Кусал всё: плечи, шею, ключицы. Посасывал кожу, затягивал в рот до боли, оставляя багровые кольца, которые завтра вспухнут и станут ныть при каждом движении. На теле Су Бонга уже горело всё — всё, до чего дотрагивались эти ебаные зубы, и от чего теперь невозможно было скрыться. Тот царапал его спину. Не просто от боли — он делал это намеренно, злобно, по принципу. Чтобы царапины кровили. Чтобы жгло потом в душе. Чтобы не только ему, но и Нам Гю было больно. Хотел оставить ответ, оставить след. Не быть просто дыркой, куском мяса под рукой. Пальцы рвались вниз — по лопаткам, по позвоночнику, до поясницы, иногда даже с силой сдирал кожу. Нам Гю дёргался, чуть вздрагивал, но ни слова не говорил. Терпел. Продолжал. Смотрел на него сверху, как на что-то своё, поломанное, дрожащее, но всё ещё дерущееся. Но потом... удовольствие всё же перехватило. Оно подступило резко, неожиданно — сперва в груди, потом внизу живота. Су Бонг чуть выгнулся, дыхание сбилось. Слишком хорошо, слишком остро. Будто по телу прошёл электрический ток. Он дёрнулся, выгнулся, и уже не сдерживал стонов — сдавленных, хриплых, полных ярости и наслаждения одновременно. Рука дрогнула. Он оторвал одну ладонь от его плеча, опустил её вниз — к себе. Дотронулся. Сначала аккуратно, будто проверяя, даст ли Нам Гю за это по рукам, но тот и не отреагировал — только сильнее вбился в него, будто специально. Су Бонг провёл по себе ладонью, сжал, начал дрочить медленно — дыхание сразу стало рваным, глаза закрылись. Он уже не думал. Не огрызался. Не царапался. Просто тёрся, двигался навстречу, стонал, надрачивая себе всё быстрее, всё сильнее, будто сам себе доказывал, что это он — он решает, когда ему кончать. Он. А не тот, кто трахает его с такой злостью, будто убивает изнутри. Мозг глох. Осталось только тело — измождённое, залитое потом, красное от засосов, синее от ударов, и всё равно дрожащее от возбуждения. Всё внутри пульсировало, вибрировало, будто где-то в центре разрастался болезненный, плотный ком. Он чувствовал, как близко. Как слишком близко. И всё равно продолжал дрочить. До конца. До предела. Он продолжал трахать его, не сбавляя темпа, будто вбивал в матрас, будто хотел сломать к чёртовой матери. С каждым толчком движение становилось более дерганым, безумным, почти бессмысленным — в нём уже не было даже злобы, только голый инстинкт, всё больше — тупой, животный, вымораживающий. Он задыхался сам, трахая, но останавливаться не собирался. Его тело блестело от пота, лоб нависал над лицом Су Бонга, капли скатывались вниз, падали на чужую кожу, словно метки — липкие, горячие, такие же отвратительные, как всё происходящее. Нам Гю внезапно перехватил его бедро и резко, почти вывернув сустав, закинул ногу Су Бонга себе на плечо. Резко. Больно. Без предупреждения. Сустав будто хрустнул — не вслух, но внутри — и от резкого изменения угла движения тот коротко вскрикнул. Теперь он был полностью открыт, вывернут, распластан. Глубже. Намного. Нам Гю зарычал где-то в груди, вдавился сильнее, будто хотел проникнуть сквозь, пробить насквозь. Су Бонг выгнулся в футболке, которая всё ещё оставалась на нём — взмокшая, смятая, прилипшая к телу, и именно это злило ещё больше. Су Бонг царапался, выгибался, извивался под ним. Он чувствовал, как член внутри входит под новым углом — глубже, больнее. И попадает точно. Снова и снова. Он судорожно сжимал кулаки, ногтями рвал простынь, другая рука всё ещё дрочила — в темпе, в такт, синхронно. Он уже не знал, что громче: стоны, дыхание или глухие звуки тела, вбивающегося в тело.       — Смотри на меня, — глухо выдохнул Нам Гю, сжав пальцами его лицо, развернув к себе. Большой палец давил на щеку, грубо, с угрозой. Су Бонг заскрипел зубами, открыл глаза, полные злобы и боли. И даже в этой позе, вывернутый, вспотевший, с надорванным горлом — всё равно смотрел в ответ. Прямо. Презрительно. Упрямо. Как пёс, которого избили, но он всё равно рычит. Этого взгляда Нам Гю, видимо, и добивался. Он склонился ближе, ударился лбом в его лоб, почти врезался, их потные лбы слиплись. Он трахал сильнее. Су Бонг задыхался. Всё внутри было на пределе — мышцы горели, бедро сводило судорогой, футболка натирала, член в руке скользил уже по влажному, чувствительному, а Нам Гю будто сходил с ума, как заведённый. Всё — стоны, запах, движение, жара — смешалось в одно месиво. И он не останавливался. Ни на секунду. Су Бонг уже почти не контролировал дыхание — срывалось с губ, хриплое, будто его душили изнутри, будто всё, что происходило, распирало его до трещин. Он дрожал — не от страха, не от боли, а от того, насколько всё это стало невыносимо. Слишком глубоко. Слишком грубо. Слишком быстро. Его ладонь скользила по члену, движения стали судорожными, резкими, вырванными из отчаянного желания просто закончить, сбросить с себя это напряжение. И он кончил — с коротким, хриплым стоном, откинув голову назад. Его живот дёрнулся, мышцы сократились, и сперма выплеснулась на грудь Нам Гю, на его живот, на кожу, которая горела от напряжения. Горячо, липко, размазано. Нам Гю даже не посмотрел вниз — будто не почувствовал, будто было абсолютно похуй. Он смотрел только на его лицо. На то, как Су Бонг дрожит, скалится, зажмуривается, сжимает зубы, будто не хотел показать слабость даже сейчас.       — Всё? — выдохнул Нам Гю, и в этот момент вбился до упора. Раз, два — грубо, быстро, рвано, как будто добивал. Он не дал ни секунды отдыха. Ни вздоха. Су Бонг всхлипнул, спазматически сжался, дернулся, но было поздно — Нам Гю уже стонал в горло, сдавленно, низко, зажмурившись, и в тот момент кончил в него. Без слов. Без предупреждения. До конца. Внутрь. Как последний плевок. Как метка. Как “молчи теперь”. Су Бонг выругался сквозь зубы, ногтями вонзился в его бока, но оттолкнуть не смог. Силы ушли. Осталось только пост-осознание — неприятное, щемящее, как будто его растоптали изнутри и оставили с этим. Нам Гю остался внутри на несколько секунд, не двигаясь. Только дышал. Тяжело. С глухим хрипом. Потом медленно вытащил член, и сперма медленно потекла наружу, по бедру, на простынь, между ног. Он вытер грудь ладонью — вяло, почти равнодушно — и глянул на Су Бонга с тем самым выжженным взглядом, будто вообще ничего не случилось. Тот лежал на спине, футболка вся перекошенная, лицо мокрое, губы покусаны, живот в сперме, ноги раздвинуты — тело ещё дрожало. Но глаза не потухли. Он смотрел в ответ. Грязный, злой, затраханный — но не сломанный. Ни один не сказал ни слова. Нам Гю встал первым. Молча. Без взгляда, без жеста, без комментария. Просто убрал с плеча чужую ногу, встал и, пошатываясь, ушёл в ванную. В дверь не хлопнул, не поторопился — будто даже он вымотался. В комнате стало тихо. Только слабый шум воды оттуда, за стенкой, и хриплое, неравномерное дыхание Су Бонга. Он лежал распластанный, весь в сперме, в поту, в собственных стонах, что будто прилипли к горлу. Глаза полуприкрыты, губы сухие, тело будто не своё. Он даже не пытался встать. Болело всё. Внутри — натёрто, пульсирует. Бёдра ломит, плечи ноют, рука онемела, голова гудит. И всё равно — было в этом диком, жестоком сексе что-то такое, от чего внутри всё сжималось не от стыда или жалости. От сладкого удовлетворения. Как после драки, где ты вроде в крови, но ебать — как же хорошо. Как нужно. Он кое-как нащупал плед, волоча руку по постели, и натянул его на себя, слабо выдохнув. Не вытерся, не пошевелился. Только закинул ногу на ногу, скрючившись в полуфетальную позу, прикрытую этим жалким отрезком ткани. Глаза закрылись сами. Он не собирался спать — просто стало всё равно. Лёгкая полудрема накрыла, сон скользил по краю, вялый, вязкий. Спустя минут десять вода в душе перестала шуметь. Через какое-то время дверь щёлкнула. Шаги — глухие, ленивые. Нам Гю вернулся. Тело парило от горячей воды, полотенце сброшено где-то у входа, и он, ни слова не сказав, завалился рядом. Хлопок тела о матрас — тяжёлый, усталый. Он тоже вымотался, но держался по-своему — хищно и бесчувственно. Они лежали рядом. Не касаясь. Не глядя. Просто дышали в одно пространство. Молчание растягивалось, пока Нам Гю вдруг не повернулся на бок и, не меняя интонации, небрежно толкнул Су Бонга в бок — не сильно, но с раздражением.       — Иди помойся, воняешь хрен знает кем. Су Бонг фыркнул, не открывая глаз.       — Да пошёл ты нахуй, — выдохнул он сипло, почти с ленцой. Нам Гю не ответил. Только закрыл глаза, будто его и правда не ебёт. Су Бонг всё-таки с трудом поднялся. Плед сполз, тело скрючено, сперма на бедре подсохла. Шёл медленно, неуклюже, каждый шаг отзывался болью в пояснице и заднице. В футболке, что всё ещё липла к спине, он пошёл в душ — матерясь под нос, но без ярости. Он вернулся из душа, волосы всё ещё влажные, футболка чистая, с чужим запахом наконец смытым. Он не торопился. Медленно прошёл к кровати, чуть прихрамывая от боли в тазу, подцепил простыню, скомканную и грязную, скинул на пол. Даже не глядя на Нам Гю, просто сквозь зубы выдал:       — В пизду её стирать, — и скинулся на матрас, в ту же позу, будто и не уходил. Пару секунд лежал на спине, потом дёрнул одеяло на себя, ноги перекинул, устроился, закрыл глаза. Воздух в комнате густой — сперма, пот, влажность из ванной, слабый запах дешёвого геля, выветрившаяся сигарета. Тяжёлый, как и настроение. Они оба молчали. Ни звука. Только дыхание — тяжёлое, но ровное. Су Бонг скосил глаза на Нам Гю. Тот всё так же лежал на боку, лицом к стене, словно даже не замечал его возвращения. На секунду Су Бонгу показалось, что тот спит, но по мелким движениям плеч понятно — бодрствует. Су Бонг хмыкнул, губы дёрнулись в кривую полуулыбку.       — Чё? Норм всё или до сих пор обижаешься, как сука? Голос у него был низкий, слегка охрипший, с этой пост-ебучей ленцой и подколом, как будто его реально забавляла вся ситуация. Он даже повернулся на бок, глядя в спину Нам Гю, вытянув руку под голову. Чистый, вымытый, но с тем же напором. Нам Гю не ответил сразу. Только вздохнул — резкий, раздражённый, будто силился не сорваться. Потом резко повернулся к нему, глаза прищурены, губы плотно сжаты.       — Ебало своё закрой и не еби мозги. Он сказал это медленно. Чётко. С тем ледяным тоном, который никогда не путался с раздражением — это была прямая угроза. Но Су Бонг, конечно, только усмехнулся в ответ.       — Мне нельзя ебать, а тебе можно, да? — бросил он с насмешкой, хищно, резко, как будто хотел вцепиться зубами в чужую реакцию. Нам Гю приподнялся на локте, склонился ближе, но не с агрессией — с тем самым спокойствием, от которого по телу пробегает холодок. Лицо ровное, взгляд прямой, голос глухой:       — Ты ща уйдешь на улицу спать, мудак. Это даже не угроза — это приказ. Констатация. Он бы так и сделал, не моргнув. Су Бонг фыркнул. Глядя в глаза пару секунд, потом медленно отвернулся, закинул руку за голову, откинулся назад. Помолчал. Потом потянулся к тумбочке, достал сигарету. Зажигалка щёлкнула громко, огонь на секунду осветил его лицо. Сделал глубокую затяжку, выдохнул в потолок, глаза полуприкрыты.       — Чё, всё ещё бесишься? — почти шепотом, но с той самой въедливостью, что выворачивает чужие нервы. Ответа не последовало. Нам Гю остался лежать, спиной к нему. Как будто действительно вырубился. Или игнорировал. Су Бонг знал. Знал, что это не последний раз, когда он так пришёл — с чужими духами на воротнике, с поцелуями на шее, от которых не отмоешься с первого раза. Он делал это осознанно. Не случайно. Может, потому что так проще. Может — потому что просто нравится. Выводить. Давить. Проверять границы. Он докурил молча, затушил сигарету в пустом пластиковом стакане, выкинул его куда-то на пол. Оделся под одеяло, откинулся на бок, спиной к Нам Гю. Лежали. Каждый в своей реальности. Они не из тех, кто спрашивает "что теперь?" или "почему". Они — те, кто ебут, ломают, терпят. Пока снова не станет невыносимо.