Когда замолкают небеса

Лэйн сидит в своей комнате, склонившись над древними страницами. Слабый свет настольной лампы выхватывает из полумрака её лицо — усталое, сосредоточенное, почти хрупкое. Пальцы медленно скользят по знакам, вытравленным в кожаной обложке. Чернила будто пульсируют, как живая ткань. Время — зыбкое. Она не знает, сколько часов прошло. Может, день. Может, неделя. Слова оживают. Иногда шепчут. Иногда кричат. Иногда встают перед глазами, как чьи-то воспоминания — не её, но всё же болезненно знакомые. За стеной, в технической комнате, Анна и Ноа сидят на ящиках и пьют чёрный кофе. Он давно остыл, но никто не жалуется. — Опять не ест, — бурчит Ноа, глядя в сторону комнаты Лэйн, будто видит сквозь стены. — Она не замечает, — отвечает Анна тихо. — Когда работает, всё остальное исчезает. — Ага. В том-то и дело. Исчезает. Как в прошлый раз. Анна замирает, сжимает пальцы на чашке. — Ты всё ещё думаешь, что он… что это он? Ноа только качает головой. — Я не думаю. Я знаю. Мы оба знаем, Анна. Каин. Этот… чертов ангел. Метка на груди Лэйн — ты сама видела. Это не болезнь. Не ожог. Это знак. — Но как он может являться ей? — шепчет Анна. — Его же не было три года. Даже мы его не нашли. Ни следа. Ни тела. Только та комната, полная пепла. — Именно. И теперь она его видит. Слышит. Узнаёт музыку, которую никто больше не может воспроизвести. Ноа встаёт. Проходит по комнате, опирается о панель. Его очки сползают на нос, но он не поправляет их. — И вопрос не в том, кто он. А в том, зачем он возвращается. Почему именно к ней. Анна опускает взгляд. — Она не помнит, Ноа. Не знает, что их связывало. Может, лучше и не знать. — Или уже поздно. Он поворачивается к ней, и в голосе звучит всё, что они стараются не говорить вслух. — Если Каин вернулся, это не просто видения. Это предупреждение. Или призыв. Тем временем Лэйн снова засыпает за книгой. Сон приходит быстро, почти как спазм. И сразу — голос. Шорох. Шепот стали по стеклу. Она во сне стоит в заброшенном соборе, между колонн которого вьются тени. Он там. Впервые она видит его почти ясно. Лицо как из древнего мифа — аристократичное, красивое до боли. Волосы пепельно-белые, глаза… голубые, пока не становятся алыми. Он не приближается. Он ждёт. — Кто ты? — снова спрашивает она. — Я — то, кого ты предала. — Я не помню... — Но ты должна. Он поднимает руку — перо падает к её ногам. Оно острое, как лезвие, и блестит сталью. Она хочет коснуться, но просыпается с криком, захлебнувшись тишиной. Через десять минут она выходит из комнаты. В коридоре — Ноа. Он сразу видит её глаза — в них осталась тень сна. — Он снова приходил? — спокойно спрашивает он. — Я думаю... он зовёт меня. Пауза. — Не отвечай, — говорит парень. — Пока не узнаешь, зачем. Сон всё ещё держится в её теле, как озноб. Она чувствует его даже кожей — этот призрачный холод от его прикосновения, ещё не случившегося. — Ты выглядишь не хорошо, — говорит за её спиной Анна, протягивая термос с чем-то горячим. — Мне просто нужен воздух, — отвечает Лэйн, не оборачиваясь. — Здесь стало… тесно.

***

Позже, в штаб Дмитрий вызывал на совещание только самых близких. Старые стены бункера скрипели, как кости древнего зверя, и воздух был слишком плотным — будто под землёй стало меньше кислорода. — Камеры снова глючили этой ночью, — сообщил он, щёлкая переключателем на голографическом экране. — Где именно? — Анна уже знала ответ, но всё же спросила. — Сектор Лэйн. Снова между 3:14 и 3:19. Точно в то время, когда у неё был приступ. — Она говорила мне, что видела его. Опять, — сказала Анна. — Глаза как огонь, голос из-за стен. Ноа откашлялся. — Может, он вовсе не уходит. Может, он — часть её. Мы не до конца понимаем, кем она была в то время, когда исчезла. И кто она теперь. — Хватит гадать, — отрезал Дмитрий. — Пока нет подтверждённых признаков опасности, мы продолжаем наблюдение. Но внутри он чувствовал иначе. Что-то начинало сдвигаться. И не только в их базе. За окном было серо. Такой серости Лэйн научилась бояться — она была неестественной. Словно мир вокруг выцвел, стерся с плёнки, оставив лишь контуры и ощущение холода. База не гудела привычно: генераторы работали, но воздух, казалось, звенел от тишины. В комнате стоял лёгкий запах металла и бумаги. За столом, склонившись над распечатками, сидела Лэйн. Перо в её руке замерло, буквы расплывались. Глаза уставились в одну точку, но видела она не символы и не страницы — перед ней стоял образ, знакомый до дрожи, но ускользающий. Он приходил почти каждую ночь. Во снах, в тишине между словами, в бликах на стекле. Глаза цвета льда, тонкие пальцы, касающиеся её щеки... или, может быть, это был просто ветер. Она не знала его, не знала, зачем он был рядом. Но чувствовала — между ними что-то было. Что-то очень сильное. А потом он исчез. Это произошло внезапно, будто кто-то вырвал страницу из книги. Один день — он рядом. Второй — пустота. Не боль, нет. Но зияющее чувство, что нечто важное больше не с ней. Лэйн пыталась не замечать — бросалась в работу, переводила тексты часами, не поднимая головы. Но когда настала пятая ночь без снов, она больше не могла это игнорировать. «Он ушёл», — прошептала она однажды в темноте своей комнаты, обхватив колени. Анна часто заходила к ней — приносила еду, шутки, отвлечённые разговоры. Но и она замечала перемены. Сама комната Лэйн словно изменилась. Стала... пустой. Холодной. Даже воздух в ней казался плотнее. — Он больше не приходит? — спросила Анна однажды, осторожно. Лэйн кивнула, не отрывая взгляда от бумаги. — И ты не рада этому. Тишина повисла между ними. — Я думала, буду, — наконец, прошептала Лэйн. Анна тяжело вздохнула. — Я не знаю, кто он. И зачем тебе снился. Но когда ты говорила о нём — ты будто была другой. Живой. Не просто машиной, переводящей древний код. Лэйн резко поднялась, подошла к окну. За стеклом — снег, черные стволы деревьев, мерцание прожекторов у периметра. — Может, он и не был настоящим, — сказала она глухо. Анна молчала. А потом, тихо: — А если был?

***

Дни стали короче. Свет на базе регулировался искусственным циклом, но за пределами периметра зима всё равно диктовала свой ритм. Ветра крепчали, ледяные завихрения зарывались в корпуса, и даже металл начинал скрипеть, словно жалуясь. Лэйн встала рано. Сегодня она впервые за долгое время чувствовала себя в теле. Не «внутри перевода», не где-то в полусне, а здесь — среди металлических стен, запаха сварки и стерильного холла. Одежда была чуть велика — обычная серая куртка от униформы, подбитая мехом, — и всё равно в ней чувствовалась основа чего-то... правильного. Живого. Когда она вошла в столовую, комната уже наполнялась голосами. Кто-то спорил о погоде за границей северного сектора, кто-то хохотал — редкость в этих стенах. И это удивляло: как, несмотря на мрак и вечную угрозу за пределами периметра, отряд сохранял человеческое? Анна сидела у стены, подвесив ноги на трубах — как обычно, с чашкой густого чёрного кофе. Увидев Лэйн, она махнула. — Ты выглядишь как человек, а не как мираж, — усмехнулась она, склонив голову. — Или мне снится? — Сон с кофеином и сарказмом, — Лэйн улыбнулась чуть уголком губ. — Доброе утро. — Скажи это Ноа, — Анна кивнула на дальний угол. — Он с утра ругается на протокол. Опять кто-то пролез через внешний шлюз без фиксации. Ноа сидел, уткнувшись в планшет. Очки сползли на кончик носа, лицо хмурое — но не от злости. Его злость всегда выглядела, как забота в броне и с щетиной. Когда Лэйн подошла, он даже не взглянул, только буркнул: — Вторая секция требует новую прошивку. Кто-то из новичков опять полез в архив без допуска. Если там что-то стёрто — пусть знают: я лично брошу его в шахту. Без скафандра. — Доброе утро, — мягко сказала она. Он посмотрел. Долго. Потом медленно кивнул: — Жива — уже неплохо.

***

На третий день она решила выйти с патрулём. Дмитрий дал добро с неохотой — знал, что Лэйн не боец, и хотя её интеллект уважали, к уязвимости относились осторожно. Но она настояла. Не хотела больше быть просто «вещью при книге». Они шли медленно. Снаружи — только лёд и пепел. Старые деревья стояли искривлёнными, будто кричали во сне. Снег был странный — не белый, а сероватый, будто запачканный чужими тенями. — Видишь эту вмятину? — Анна кивнула на сбитый металлический столб в глубине снегов. — Это был врыв отродья. Огненного. Шли трое, вернулся один. Мы потом только обугленные следы нашли. — А откуда они? — спросила Лэйн. — Эти сущности? Их создают? Или они... были всегда? Анна посмотрела куда-то вдаль, в пустоту. — Я не знаю. Может, мы просто стали их видеть. После того, как завеса сорвалась. Лэйн кивнула. Не из согласия — из узнавания. Тем вечером, уже на базе, они собрались в технической комнате — редкая привычка: ужин вне общей столовой. Сидели на ящиках, ели всухомятку. Кто-то смеялся. Лестер рассказывал про детство на побережье, где волны были как живые. Анна зевала. Пилеон подбрасывал нож в воздух, ловил беззвучно. — А ты, Лэйн? — вдруг спросил Ноа, не глядя. — Помнишь что-нибудь хорошее? Она замерла. Потом вздохнула. — Я помню запах дождя. Сухую землю, как будто она ждала его веками. И тёплые ладони... чьи-то. Без лица. Только касание. Тишина затянулась, но не тяжело. Когда Лэйн вернулась в свою комнату, окна были запотевшими. Она на мгновение остановилась, глядя на своё отражение. И впервые подумала: «А может, я и не обязана знать, кем я была? Может, важно — кто я сейчас?» Каин не снился. И больше не звал. Но, возможно, это было правильно.