Когда замолкают небеса

Мир вернулся рывком — будто кто-то, не церемонясь, выдёрнул шнур у прожектора. Звук вернулся первым: шёпот ветра над пропастью, сухой скрежет пепла под сапогами Каина, далёкий низкий гул — то ли камни пели, то ли парящий остров скрипел собственными швами. Затем — цвета: чёрный камень с прожилками ржавого, алые отсветы кровавой луны на разлохмаченных кромках колонн, матовый блеск перьев за его спиной. Лэйн стояла в центре рассечённого трещинами круга. Грудь тяжело вздымалась , горло саднило так, будто по нему действительно прошлась петля. Она моргнула — и уловила деталь: провал в памяти, пустое место между «да» и «после». Каин не дал увидеть главное. — Ты оборвал, — тихо сказала она, не спрашивая. — Ты не дал мне смотреть, как он… забирал. В его взгляде промелькнуло что-то мгновенное — отсвет сожаления, как вспышка в глубине льда, и тут же исчез. — Да, — он не стал отрицать. — Это не то, что лечит. — Тогда скажи словами. Что было дальше? И… зачем ему мои эмоции? — Лэйн подняла голову. Голос дрожал едва заметно, но держался на упрямой нотке, знакомой всем, кто видел её в бою. Каин подошёл ближе, не вторгаясь, но заполняя собой воздух. Белые крылья шевельнулись. Он смотрел ей прямо в глаза. — После договора Баал приказал мне, — произнёс он ровно, как протокол, — снять с тебя оковы и ввести тебя в глубокий транс. Остальное он сделал сам. Он коротко вдохнул, и ровность дала трещину. Ни один мускул на лице не дёрнулся, но голос стал глуше: — Когда я касался тебя, я чувствовал себя последним ублюдком. Каждое касание — как ожог. И — чёрт возьми — как облегчение. Потому что мог сделать хотя бы что-то… снять металл с кожи, дать тебе воздух, пусть и на один вдох. Это была боль. И это было удовольствием, которое я себе не прощаю. Он замолчал, разжав пальцы так, будто в них до сих пор что-то хрустело. Лэйн слушала, не отводя взгляда. Она не сделала ни шага назад и не шагнула вперёд. Только кивнула — коротко, почти незаметно: продолжай. — Ему была нужна не ты, — сказал Каин, — а то, что делает тебя тобой. Эмоции ребёнка Всадника — не ангельские и не демонические, не человеческие и не «непризнанные». Они — связующая ткань и топливо. На них держатся узлы печатей, ими прокладывают швы между мирами, ими подпитывают трещины, чтобы они не затягивались. Он выжёг твой «резонанс», чтобы ослабить тебя как ключ… и сделать тебя бесполезной как иглу, которой можно зашить этот мир обратно. — Поэтому я… пустая, — произнесла Лэйн не столько вопросом, сколько констатацией. — Поэтому, — кивнул Каин. — И ещё потому, что Книга, с которой ты работала, — живая структура. Её нельзя «перевести» как инструкцию. Её можно только сонастроить. Для этого нужен отклик, чувство. Любая буква в ней — как жила, по которой течёт смысл. Без эмоций ты видишь буквы, но не слышишь голоса. Ты прочтёшь текст — и проиграешь войну. В этом смысл его хода: оставить вам орудие без пороха. Слова ударили не громко, но тяжело. Лэйн невольно сжала челюсти, и по щеке медленно скатилась одна, сухая на ветру, слеза — как след от ножа. — Что было дальше? — спросила она после паузы. — После транса. — Дальше он забрал своё, — ответил Каин. — Спрятал твои эмоции не в сосуде и не в тайнике — в узле. В месте, где пересекаются пути, в «якоре». Так их не достать, не найти на ощупь. Я вынес тебя из той пасти. Отнес туда, где тебя могли найти. Стереть путь — было частью приказа. Он посмотрел мимо неё, в трещины. — Я не герой в этой истории, Лэйн. Я выполнял приказы. И крал для тебя мелочи — секунды, вдохи, щели между ударами. Это ничтожно мало. Но это всё, что было у меня тогда. — Зачем ты закрыл мне то, что было между? — спросила она так же тихо. — Потому что пожалел? — Потому что хотел, чтобы ты сохранила силы ненавидеть правильного врага, — без скидок ответил он. — И потому, что мне… невыносимо было смотреть на твоё лицо там. Я не смогу это забыть. А вот ты должна. Она покачнула головой. — Я ничего не забуду. И не прощу. Ни его. Ни тебя. — Голос дёрнулся, но окреп. — И всё равно я верну своё. Всё до последней крошки. Каин выдохнул так, будто этого ответа он и ждал, и боялся. Взгляд стал жёстче, деловым. Он поднял взгляд, и в нём снова блеснула та самая капля — нежность, упрямая, неуместная в этом пепле. — Я не прошу верить мне. Я прошу использовать меня. На эти сутки — как инструмент. А потом можешь сломать. Ветер ударил в край острова, подняв тонкую крошку пепла. Где-то внизу, за обрывом, глухо ухнуло — словно рухнул ещё один забытый кусок неба. Лэйн долго молчала. Кровавая луна лежала на её лице, как шрам. Она вспомнила базу, огонь, который рвался к горлу, и пустоту, в которую её вытолкнули. Вспомнила камин на базе, рассеянный свет ХИСа, голоса тех, кому нужна она — настоящая, а не пустая оболочка. Каин первым нарушил тишину — не голосом даже, а тем, как в нём сменилась статика: крылья чуть расправились, перья зашуршали, как дальний дождь по холодной воде. — Теперь — пойдёт само, — сказал он ровно. — Я открыл тебе портал, но не настежь. Слои памяти вернутся порциями, как приливы: сначала шум на окраинах сознания, потом — обрывки запахов, жестов, чужих голосов, и уже вслед — связная картина. Так ты не сломаешься от перегруза. Самое главное ты уже знаешь. Остальное подойдёт, когда ты успеешь поставить внутренние заслоны. — Заслоны? — Лэйн вскинула взгляд. Внутри, где недавно зияла пустыня, что-то сдвинулось — не тепло и не холод, а именно движение: осторожное, как первый шаг после долгого онемения. — Простые правила, — кивнул он. — Дышать, когда накатывает, а не задерживать воздух. Называть вслух то, что видишь: «коридор», «сирена». Заводить якорь в реальности — любой. Твой шрам, звук моего голоса, даже вкус металла на языке. И ещё… — он на полтона смягчился. — Не пытайся вытянуть всё разом. Память — как зашитая рана. Сорвёшь швы — пойдёт кровотечение, и мы потеряем то, ради чего сюда пришли. Она кивнула — сухо, по-деловому. Слова складывались в понятную схему, но за схемой проступало другое: предчувствие, что вместе с кадрами вернётся нечто более тяжёлое — то, о чём он упрямо не дал смотреть «между». — Тогда почему «сутки»? — спросила она без паузы, будто боялась дать себе времени на сомнения. — Ты сам настаивал. Почему именно двадцать четыре часа? Он чуть заметно повёл плечом — движение, в котором и усталость, и раздражение, и дисциплина человека, привыкшего держать лицо, пока внутри идёт пожар. — Я рассчитывал, что ты уйдёшь глубже, — ответил он, не моргнув. — Что на вхождение, на первую волну, уйдёт больше времени. День — безопасный коридор. Достаточно длинный, чтобы ты успела вспомнить, и достаточно короткий, чтобы не сорваться в бездонную яму. Его интонация была безупречно ровной, но Лэйн, едва уловимо скривив губы, ощутила: в этой ровности — пустота, аккуратно положенная поверх чего-то живого. Он не договаривал. Не про неё — про себя, про условия, о которых не желал говорить. — «Достаточно короткий», чтобы кто не успел что? — она спросила тихо, почти ласково, как спрашивают опасную зверушку, к которой протягивают ладонь. — Чтобы ты не решила остаться там, — без промедления парировал он. Улыбнулся слишком быстро, слишком холодно. — В прошлом уютнее, чем кажется. Оно хотя бы предсказуемо. Ложь? Нет. Полуправда. Слишком гладкая, чтобы не зацепиться. — И всё? — не отпуская взгляд, уточнила Лэйн. — Всё, — ответил он так же гладко. Пауза натянулась, как струна. Ветер скользнул по ребристому краю парящего острова, сорвал пепел и утащил его в темноту, где глухо дышало пустое небо. Лэйн почувствовала, как внутри поднимается знакомое упрямство: надавить, докопаться, сорвать с него броню. Но одновременно — холодный расчёт. Сутки — её ресурс. Любая драка за объяснения — лишние минуты, которых может не хватить там, где время съедает само себя. Она опустила ресницы — не как знак согласия, а как складку на карте: отметила место, куда вернётся позже, когда будет чем давить. — Ладно, — сказала она. — Сначала — работа. Потом — ответы. — Так правильнее, — коротко ответил он, и всё же в глазах упрямо блеснул тот неуместный отсвет — как капля тёплой воды на острие ножа. Он шагнул ближе — ровно настолько, чтобы она могла дотянуться, если захочет. Не притянул, не обвил крыльями — только поднял руку и кончиками пальцев едва коснулся её запястья, будто проверял пульс. Тепло. Непереносимо человеческое, почти обыденное — и оттого опасное. — Я наложу фильтр, — произнёс он деловым тоном. — Своеобразное сито. Через крупные ячейки будут проходить смысл и образ, через мелкие — шумы и обрывки. Когда начнётся волна, тебя не вывернет. Ты сможешь удержаться на ногах. — Сделай, — она не дёрнулась и не отступила. Смотрела, как из-под его ладони в кожу утекает блеклый свет, как тонкая линия пробегает вдоль вен и тает, будто записываясь на глубине. — Но без твоих «запретов». Я сама решу, что мне видеть. — Обещаю, — он кивнул. И это прозвучало непривычно просто, без игры. — Я удержу периметр, не трону содержание. Тихий щелчок. В мире как будто перевернули невидимый рычаг: воздух стал плотнее, звуки — на полтона ближе, камни под ногами — ощутимее. И где-то в самом глубоком углу памяти, там, где до этого стояла чёрная стена, плоть с шорохом отлипла от камня. — Предупреждения, — продолжил он, уже привычно сухо. — Будет фонить «фантомной» болью — не лечится ничем, кроме времени и дыхания. Будут «шумы»: чужие имена, смешение голосов, наложение запахов. Не доверяй первому импульсу. И главное: если услышишь зов — не отвечай сразу. Даже если голос будет мой. — То есть будет не твой, — криво усмехнулась она. — Скопируют. — Или украдут, — без тени улыбки сказал он. — И это ещё одна причина, почему «сутки». Вот оно — срыв в логике, за который она тянулась пальцами. Он сам подставил брешь, и тут же закрылся, подняв гладкий щит. — «Ещё одна», — мягко повторила Лэйн. — Сколько их — «ещё»? — Достаточно, чтобы мы не тратили на них дыхание, — отрезал он уже своим привычным ледяным тоном. — Время пошло. Она смотрела на него долго — и, к собственному удивлению, не нашла в себе злости на этот отказ. Только понимание: давить сейчас — значит потерять темп. Она развернулась к зияющему кругу в центре площадки, провела пальцами по шву камня, как по старому шраму, и вдохнула в полные лёгкие гарь, пепел и железо. — Когда начнётся? — спросила. — Уже началось, — тихо сказал он. И она услышала: вдалеке, за краем платформы, в чёрной пустоте, что висела вместо неба, что-то отозвалось. Не грохот — пульс. Как будто огромный зверь, прижатый к миру изнутри, проснулся и прислушался. Волна прошла по коже мурашками, и одновременно — сладкая, болезненная тяжесть сжала горло. — Хорошо, — одобрил Каин. Голос ровный, рабочий, без колкостей. Она кивнула — и не удержалась: — Когда всё это закончится, я вернусь к вопросу про «сутки». — Я рассчитываю на это, — тихо ответил он. — Ненависть — надёжнее милости. Он отступил на шаг, разворачивая крылья — не чтобы укрыть, а чтобы закрыть периметр от чужого взгляда, как вежливый палач ставит ширму между зрителями и столом. Она ощутила его присутствие сразу и повсюду — как сухой жар от камина за спиной: можно забыть, но стоит сделать шаг — и обожжёшься. Лэйн не отвела глаз от треснутого круга. «Работа», — сказала себе. «Сейчас — работа». И где-то очень глубоко, под слоями пепла, нащупала что-то крохотное, смешное по меркам войн и всадников — упрямую детскую радость от того, что кусочек её — вернулся. Никакой романтики. Никаких иллюзий. Просто шанс снова слышать собственное сердце и делать из этого звук, годный для боя. Лэйн качнулась — мир на мгновение пошёл рябью, как вода под порывом ветра. Ноги словно обуглились изнутри, суставы превратились в пустые гнёзда, и тело, потеряв опору, потянуло вниз. Она уже приняла падение — холодным, почти спокойным знанием — как чьи-то пальцы безошибочно легли ей под локти, другая ладонь перехватила у талии, и это движение оказалось таким точным, таким рассчитанным, будто он репетировал его веками. Каин подхватил её без усилия. Не рывком — а как будто возвращал предмет на полку, которой он всегда принадлежал. Кончик крыла, подрезав воздух, встал ширмой, прикрывая их от пустоты края. Пух перьев едва коснулся её виска — прохладой метели и тёплым шёпотом огня одновременно. Их лица оказались слишком близко. Она подняла взгляд — и утонула. Глаза Каина были настолько светло-голубыми, что на миг показались бесцветными, как тонкий лёд над чёрной водой. В радужке плыли почти невидимые, стеклянные трещинки, похожие на замёрзшие лучи — узор, который можно разглядеть только впритык. Зрачки — тонкие, собранные, как иглы. В самой глубине, где у людей живёт усталость, плеснулась неожиданная нежность, тонкая, как капля, и рядом — беспокойство, которое он ещё не успел спрятать. Лицо — слишком правильное, чтобы быть живым. Высокие скулы, резаная линия нижней челюсти, рот — строгая, упрямая черта, которая умела быть жестокой и молчаливо заботливой. Кожа бледная, почти светящаяся в этом угольном воздухе, с намёком на тень под глазами — признак не бессонницы, а давней, невыключаемой войны. И волосы… настоящая ошибка небесного чертежа. Белые. Не седые — именно белые, как снег на солнце. Тяжёлые и гладкие, упругие на сгибе, они падали прядями к вискам и ниже — к вороту чёрного свитера, подчёркивая резкость профиля. Струились влево, там, где вихрь упрямо не подчинялся расчёске, и шевелились, когда он дышал, — невесомо, почти не касаясь щёк. Краевые перья на крыльях повторяли тон волос — белизна, как разрез света в дыму. — Дыши, — сказал он, едва шевельнув губами, будто боялся спугнуть хрупкий ритм в её груди. Его голос прошёл по коже холодком, но в ладонях была ясная человеческая теплота — не легенда про ангела, а конкретная температура, с которой легче возвращаться в тело. Она вдохнула — раз, второй. Внутренний дрожащий мир начал собираться в узлы, и в этот момент, не подумав, не разрешив себе подумать, Лэйн потянулась. Кончиками пальцев — осторожно, как прикасаются к огню, который пылал в полную силу. Её рука нашла его волосы у виска, и прядь послушно скользнула между пальцев — гладкая, тяжёлая, с неожиданным, почти электрическим трепетом, будто в ней шёл ток. Каин не отпрянул. Замер — так, как замирает хищник, решая, позволить ли смертному сесть к нему на шею. На миг угол его рта дрогнул — не улыбка, а реакция на непривычное, и ресницы опустились на полудыхание, отбрасывая на скулы тонкие тени. Лэйн поймала себя на странном, опасном ощущении: ей было необходимо это прикосновение. Не просто «хочется» — а нужно. Будто внутри неё, там, где только что бурлила память с пеплом, стояла пустая чаша, и касание его волос наполняло её водой. Не романтика — химия привязки. Якорь, о котором он говорил… Только теперь ее якорем был он. Она сжала прядь — чуть сильнее, чем позволяла приличия, будто убедиться, что это не иллюзия. Запах ударил тут же — не сладость, не специи: тонкий, чистый, как хруст воздуха после грозы: озон, холодный металл гребня, и что-то ещё, простое и домашнее, — тёплая шерсть, прожжённая искрой. Он дышал на расстоянии ладони; каждое его «выдох — вдох» попадало в её грудную клетку, подстраивая ритм. — Вот так, — тихо. Его большой палец легонько стукнул её пульс на запястье, считая удары. — Ещё. Слабость прокатилась второй волной — но теперь она не обрушивала, а отзывалась в ладонях, которые её держали. Он сместил опору — почти незаметно: чуть выше на талии, чуть ближе к лопаткам — чтобы центр тяжести вернулся. В белизне перьев оказалась тёплая, сухая глубина — не пух, а прочный настил, от которого не пахло «райским садом», зато пахло надёжностью. Она подняла глаза вновь — и снова увидела ту же каплю нежности, неподходящую, канцеляристски лишнюю в его азбуке войны. Беспокойство, которое ангел должен был маскировать и презирать, вдруг оказалось оголённым: Лэйн почувствовала, как от этой оголённости у неё ломко, болезненно расширяется грудь. — Не вздумай падать, — сказал он уже сухо, возвращая на место привычную маску. — Здесь слишком низко, чтобы я доставал тебя второй раз. — Смешно, — хрипло, но в тон отозвалась она, уловив его манёвр и — на свою погибель — позволив себе тончайшую улыбку. Пальцы всё ещё держали прядь, и отпускать её не хотелось физически, как кислород. — Ты, между прочим, сам меня сюда привёл. — Ровно для того, чтобы ты вспомнила, — отчеканил он. Но в последнем слове скользнул мягкий срыв, и он уловил его сам, коротко отвёл взгляд, собирая голос в сталь. — Держись за меня, если нужно. Но только, чтобы пройти. Не чтобы остаться. «Покойся на мне, но не живи во мне», — поняла она и почему-то кивнула. Слишком честная формула для того, кто носит на себе чужой конец света. Тихо, без звона металла, он опустил её на ближайший валун — плоский, как древняя крышка саркофага. Его ладони ушли с её тела медленно, будто проверяя, не рухнет ли без них. На секунду пальцы ещё держали воздух над её плечом, и только потом он отступил, сложив крылья, чтобы не задеть её ветром. — Спасибо, — вырвалось у неё неуместно искренне. — Не благодари, — так же неуместно мягко ответил он. — У нас ещё будет время. Она в ответ втянула дыхание — глубоко, по правилам, которым он сам же научил. Пальцы, не желая подчиняться, медленно отпустили белую прядь. Кожа на подушечках ещё помнила её гладкость — и вместе с тем память о боли отступила на шаг. Это «странное чувство», как она его назвала бы вслух, если бы осмелилась, развернулось и стало чем-то простым: необходимостью тактильной реальности, где всё не лжёт. Где тяжесть — правда, тепло — правда, и он — правда, каким бы опасным ни был. Она подняла взгляд — уже чуть яснее. — Готова, — сказала Лэйн. И, сама удивляясь, поняла: это «готова» родилось не из упрямства и не из злости. Из опоры. Которую она ненавидела признавать. Которую сейчас выбрала.

***

Кабинет Дмитрия был узким, как футляр, и пах старым кофе, бумагой и холодным металлом. На стене — карта сектора, изрезанная нитями маршрутов и булавками; под лампой — стол, усыпанный распечатками и карандашными пометами. Единственный источник света — ХИС , оплавленный с одного конца и вставленный в пустую гильзу вместо подсвечника. Генератор где-то внизу гудел ровно, будто сердцебиение базы. Дверь его кабинета изнутри закрывалась плохо — а снаружи открывалась легко. Щёлкнула ручка, дверь подалась, и с порога вкатился запах табака, чуть смешанный с аптечной йодной горечью. Ян вошёл так, будто это его кабинет. Сигарета зажатая в пальцах — тонкой, левой руки; правая лежит в кармане куртки. Ухмылка, которая тянет скобы на шраме у губы, делает лицо опасно весёлым, почти мальчишеским — и оттого более наглым. В глазах — настороженная лёгкость, у людей с такой — всегда включена передача «раздражать тех, кто старше и серьёзнее». — Звал? — он кивнул в сторону экрана и, не дожидаясь приглашения, уселся на край стола. Пепел смахнул в металлический лоток, как будто это и был единственно верный способ вести диалог. Дмитрий моргнул медленнее обычного, позволяя себе секунду удивления. Энергетика у мужчины была другая. Слишком свободный шаг, слишком прямой взгляд. Ещё вчера этот взгляд лез запоздало защищать Лэйн — а сегодня в нём что-то от человека, который понял, что может. «Каин на него действует, — отметил Дмитрий без удовольствия. — Или Лэйн. Что хуже — неизвестно». — Звал, — коротко кивнул он. — Закрой, пожалуйста. Ян встал, закрыл дверь и вернулся на место. — Ну? И почему именно я, командир? Неужто вдруг доверяешь больше остальных? Дмитрий не поднял головы сразу. Перекатил к себе лист с частотным следом «Ориона/К-12», провёл пальцем по занозистому краю бумаги, как по шву. Только потом взглянул — коротко, колко. — Потому что ты быстрее всех соображаешь, где ловушка, а где шанс. — Голос сухой, как песок. — И потому что ты видел, как она уходила. У тебя на неё нюх. — Нюх, — Ян тихо хмыкнул. — Или просто удобно, если что — я и крайний. Ты скажешь, я сорвался, полез геройствовать. Как с Павлом. Слова застучали по комнате, как мелкая дробь. Дмитрий скрестил пальцы, откинулся на спинку старого кресла — оно глухо скрипнуло. — Мы снова об этом? — Мы всегда будем об этом, — Ян облизал губы, сохраняя ту же ухмылку, но в голосе вибрировала сталь. — Я с первой недели говорил: Павел не труп. Не вписывается. И сегодня твой «мертвяк» присылает «PAVEL / ZATVOR-2 / OPERATIONAL». — Он постучал костяшкой по распечатке. — Я это предполагал вслух. Трижды. Ты — списал. Как «нерационально». — Я списал как командир, — ровно отрезал Дмитрий. — Когда нет данных — действует протокол. Я отвечаю за всех, но не за твоё чувство вины. — Это не чувство вины. Это чуйка, — Ян наклонился ближе, сигаретный дым резанул воздух. — И ещё: шанс, что его сделали таким же подопытным, как Лиама, ты тоже слышал от меня. На секунду в глазах Дмитрия дрогнуло — усталость или воспоминание. Он упрятал это одной морщиной у переносицы. — Если Павел как Лиам — мы идём не за человеком, — выговорил он негромко. — Мы идём за информацией, чтобы закрыть дыру. — Он человек, — Ян выдохнул коротко, почти со смешком, но смешка не вышло. — Ты слышишь себя? — Слышу. — Дмитрий кивнул на карту. — Смотри. Вот заголовок пакета. Координаты сидят на мёртвой петле — между «грязным» небом и провалом. Дальше двух часов по ним не пройдёшь: острова уводит, мосты срезает. Запрос в ответ — нас «пометят». Сигнал мог кинуть кто угодно. Баал. Его псы. Ты предлагал верить — я предлагаю жить. — О, началось, — Ян хрипло рассмеялся, уронив пепел в кружку. — «Я предлагаю жить». Эту фразу ты произнёс, когда целился в Павла. И когда Лиама держали под иглами. И теперь, когда Лэйн пошла к своему ангелочку на «сутки». Очень жизненно, да. — Тормози, — Дмитрий не повысил голос, но в слове было железо. — Про Лиама — не тебе судить. Там ты лез спасать, когда надо было думать. Мы вытащили его живым — потому что я удержал тебя за шкирку от героического идиотизма. И сейчас удержу, если нужно. Ян вскинул глаза — в них полыхнуло багровым отражением луны из узкой щели жалюзи. — Удержишь? — Он ухмыльнулся шире, тронув пальцем скобу на шраме. — Попробуй. Только без свиты. Командир. Повисла тишина. Генератор внизу будто усилил обороты. ХИС в гильзе потрескивал микротрещинами. Дмитрий первым отвёл взгляд — не в сторону, а на дело. Постучал костяшкой по схеме, говорит ровно, по пунктам: — Варианты. Первый — сидим и жуем поток. «Серафим-3» уже гоняет через «грязные» фильтры. Поднимаем тетради Лэйн — те, что с крестиками. Анна подтянет математиков, срежет лишнее. Риск — время. Окно может захлопнуться, локация уйдёт под провал. — Дальше. — Второй — вылазка на «Орион/К-12». Малый состав. Без фанатизма. Цель — подтверждение источника и визуальное. По возможности — следы трассировок. Оттуда вели старые оптоволоконные нитки к «Затвору». Если хоть одна жива — потянем язык. Риск — ловушка, плюс небо сегодня свинцовое, наши дальние «молчуны» слепнут. — Дальше, — Ян кивнул, как боксёр на серии. — Третий — совмещённый. Ты, Ноа и Грег — на перехват. Без «геройства». Пилеон — разведка с воздуха на минимальной высоте, пока погода не начнёт рвать крылья. Я остаюсь на связи. Если видите хоть один намёк на «свалку» — уходите. Нам нужны работающие головы, а не могилы. — А Лэйн? — Ян бросил мимоходом, будто спрашивал цену соли, но голос сорвался на хрип. — «Суточки» у ангела идут. Ты собираешься просто… ждать? — Я собираюсь не потерять вторую точку за раз, — жестко произнёс генерал. — Если координаты правдивы, там ключ ко всему. И к Лэйн тоже. Я не бог и не демон, Ян. Я не могу одновременно спасать и расшифровывать, если у меня восемь человек и два рваных генератора. Я выбираю так, чтобы у нас к завтрашнему… — он споткнулся на слове «утро» и проглотил его, — …циклу был шанс. Ян долго молча смотрел. Зрачки — расширены, щёки — в полутени, скулы сведены. Потом он медленно кивнул — будто нагрузку взял на плечи. — Ладно. Значит, так. — Он потянулся, погасил сигарету об край кружки и кинул окурок внутрь. — Но я всё равно повторю: Павел жив — я это чувствую не хуже твоих таблиц. И если он теперь «как Лиам» — я его вытащу. Человека, Дмитрий. Не «носителя». Не «ключ». — Вытаскивать будем командой, — сухо поправил тот. — И по моему сигналу. Не хочешь — дверь там. — Хочу, — Ян уже шёл к двери, но остановился, повернул голову. Ухмылка вернулась — не дерзкая, а звериная. — И ещё. Ты меня позвал не потому, что «нюх». Ты позвал, потому что если я сорвусь, сорвёшься и ты. И ты это знаешь. Дмитрий усмехнулся коротко, безрадостно. — Я позвал, потому что ты — честный. Даже когда отвратительно несносный. Свободен. Собери «малую» группу. Десять минут — на складе. Возьми две ХИС-ленты и один «глушитель» на спектр — старый, ламповый. Новые на этой частоте слепнут. — Принято, командир. Ян вышел, дверь едва качнулась. Дмитрий остался стоять над картой. Снял со стены нож — старый десантный, остриём вниз — и воткнул рядом с меткой «Орион/К-12». Рука дрогнула в пустоте мгновение — и легла на бумагу, придавив север, как будто мог удержать этим жестом расползающийся мир. — Держись, девчонка, — сказал он тихо туда, где не было ни утра, ни вечера. — Держись до нашего прихода. Мы скоро. Дмитрий ещё держал ладонь на карте, чувствуя шероховатость бумаги под пальцами, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбили ногой. В проём влетел Пилеон. Его обычно спокойные карие глаза сейчас горели неукротимой смесью страха и ярости. Крылья дрожали — не от усталости, а от сдерживаемой силы, и даже в узком помещении было ощущение, что воздух стал гуще, плотнее, тяжелее. — Ты что творишь? — голос Дмитрия ударил по комнате стальным окриком. Он резко выпрямился, и весь его вид — строгая осанка, напряжённые плечи, холодный взгляд — был командирским до последней жилы. — Без стука? Ты забыл, где находишься? Но Пилеон будто не слышал. В глазах его плескался живой ужас, тот самый, что редко прорывался даже у демонов, привыкших смотреть в лицо чудовищам. — Её нет, — выдохнул он, перебивая командира. Грудь его тяжело поднималась, словно он летел всю дорогу без остановки. — Анхеи. Её нигде нет. Дмитрий замер. Слова повисли в воздухе, будто ударили в металл. — Что значит — нет? — голос его стал ниже, угрожающе ровным. — Ты проверил сектор? — Не только сектор. — Пилеон сделал шаг вперёд, и даже его тень дрожала на стенах от колебаний света. — Весь периметр. Я облетел все посты, расспросил дозорных. Никто её не видел. Ни вчера, ни позавчера. Она исчезла, Дмитрий. Просто... растворилась. Генерал нахмурился, и в его глазах мелькнула искра воспоминания. Он и правда не видел Анхеи… давно. Мысли закрутились, но он тут же заставил себя выстроить их по порядку. — Чёрт... — он прошептал почти неслышно, но в комнате это слово прозвучало, как раскат. — Я и сам... не видел её. Пару дней точно. Пилеон резко выдохнул, пальцы сжались в кулак, ногти царапнули металл двери. — Ты понимаешь, что это значит? — в его голосе была злость, но за ней прятался страх. — Если её нет... значит, она ушла сама. Или её забрали. Дмитрий поднял взгляд на карту, будто ища там ответ. Но карта молчала. Комната снова погрузилась в гул генератора и тревожное потрескивание ХИСа. И впервые за долгое время в глазах Дмитрия появилось сомнение — то самое, что он всегда прятал глубже всех масок командира.