Крашер

— Молодец. Я знала, что ты достаточно смелый. На неё заплаканными глазами смотрит парень, лет двадцати. Он шмыгает носом, утирает слезы рукавом длинной кофты и отводит глаза в сторону. Последние двадцать минут он только и делал, что смотрел на ИНФП, но сейчас, признавшись, уже не мог заставить себя поднять на нее глаза. Стыдно. ИНФП поправляет стопку бумаг на столе и откашливается. Благодарит за продуктивную беседу, встает из-за стола и на прощание бросает: — Твоя мама бы тобой гордилась. Она слышит очередной шмыг позади себя, когда удаляется из допросной. Задница ноет — она просидела на жестком стуле два часа — и умоляет себя размять хотя бы недолгой пробежкой до туалета. Если бы ИНФП допрашивала жертву, а не подозреваемого, то оказалась бы в более комфортной допросной — с диванами и креслами, теплым светом и в целом более располагающей обстановкой. Вместо этого она работала в малюсенькой комнатушке, где из мебели — два стула и стол, а кондиционер так нещадно морозит, что будет настоящим чудом не проснуться завтра с больным горлом. — Хорошая работа, ИНФП. Из-за угла сначала доносится похвала, и только потом возникает Активист. Мужчина заносит руку, чтобы положить её на плечо коллеги, но Посредница негрубым жестом показывает "не сейчас", кладет документы на ближайший стол и уходит в туалет. Высокая девичья фигура наклоняется над унитазом и замирает, прислушиваясь к ощущениям. Сгоревший утренний омлет просится наружу, но будто бы неохотно, стесняясь. Предпочитая булькать где-то в горле и напоминать о себе горьковатой слюной. Два пальца в рот она засовывать не собирается, уже не подросток. Поэтому ИНФП еще недолгое время играет с толчком в гляделки, сглатывает подступающие к горлу комок за комком и предпочитает идее проблеваться идею умыться и успокоиться. Она выдавливает зеленое желеобразное мыло с запахом хвои себе на руки и как следует мылит. Все, как по методичке: сначала ладони, потом их обратную сторону; между пальцами, далее — ногти, большие пальцы и, наконец, подушечки. Потом еще раз. И еще раз, пока руки не покраснеют. Она досконально осматривает свои руки, концентрируется под шумом бегущей из крана воды. Только теперь они кажутся достаточно чистыми, чтобы она могла коснуться лица. И продолжать существовать. Дипломатка смывает воду, снова грабастает мыло и умывается. Она приходит на работу ненакрашенной и это всегда на руку: можно не переживать, что мыло смоет тональник или размажет тушь. В отражении ИНФП видит зомби и все, что может сделать с этим — поправить пару выбившихся из высокого пучка прядей. От бледной кожи и синяков под глазами, а также недосыпа с извечной нервотрепкой сможет спасти только увольнение. "Молодец". Её тошнит от самой себя. Она похвалила насильника. Начальство в добровольно-принудительной форме заставило ИНФП проводить допрос подозреваемого, а жертву — семнадцатилетнюю девочку — отдали мужчине. Это не укладывалось в голове, а когда ИНФП подумала возмутиться, её довольно быстро заткнули неубедительным: "ему нужна ты". Видимо, ИНФП обязана была расценить это как комплимент её способности вести с обвиняемыми добродушные беседы, ломать их мягко, нежно; будто они были не на допросе у детектива, а получали легкий нагоняй от сестренки. "Ты хороший парень. Ты явно не хотел, чтобы так получилось". "Она сама спровоцировала тебя, ведь так?". "Ты можешь мне доверять. Я на твоей стороне. Я хочу тебе помочь". Посредница ненавидела то, что её эмпатию используют с таким тактическим хладнокровием — петь песни отморозкам, пока они не расколются. Многие даже тянулись к ней руками в отчаянной попытке схватиться за то единственное, что их не осуждало. ИНФП лишь оставалось мягко отстраняться и то потому, что трогать допрашиваемых было запрещено. Не потому, что ей не хотелось, чтобы какой-то грязный ублюдок хватал её за руки. ИНФП локтем закрывает кран и в комнате становится тихо. Сколько бы раз она не проводила с собой этих бесед, легче на душе не становится — её тошнит после игры в хорошего копа. Сочувствовать тем, кто еще не отмыл кровь с собственной подошвы. Ей не по себе, когда у обвиняемых слезятся глаза. Разрывает от дихтомичных чувств: равнодушия и сопереживания. Рабочая закалка заставила относиться к чужим слезам и "раскаянию" со скепсисом. Натура же не отпускает мысли, что обвиняемый с ней искренен и, несмотря на содеянное, все еще остается человеком. О человечности в этом месте задумываться не приходится. Бог давно покинул их город. ИНФП идет по коридору и щурится от света ламп, в глаза будто песка насыпали. А потом еще и строительным миксером прошлись. Она замечает, как Активист подзывает её к себе в кабинет и, кивнув, ускоряет шаг. Как настоящий джентльмен, ИНФЖ дожидается Посредницу и пускает её в комнату первой. Тут пахнет бумагой: обложками толстых книг, папками с документами и отчетами; пахнет работой, делающейся в своем темпе, но сдающейся точно в срок. Пахнет бюрократией. — Присаживайся, — мужчина кивает на стул, а сам проходит чуть дальше и усаживается на кресло. До собственного кресла ИНФП еще не доросла, поэтому довольствоваться приходилось обычным мягким стулом, который по прошествии несколько часов по ощущениям напоминал стул ведьмы. Финансирования не хватило на обновление интерьера, только на относительно новую технику, выклянчили у государства в прошлом году. Из комфортного в этом месте была только кофемашина и пара коллег. Остальное так или иначе доставляло свои неудобства: либо било током, либо кричало. — Хорошая работа. — повторяет Активист. — Спасибо. — в этот раз ИНФП деваться некуда и она натужно улыбается. — И все-таки, ты расстроена. — начальник складывает руки в замок, подпирает им подбородок. Девушка вздыхает. Иметь босса, которому не все равно на тебя — это и дар, и проклятие. — Мы уже говорили об этом. Я... хотела быть с девушкой. — Ты хотела быть с девушкой, — вторит ИНФЖ. — Тебе кажется, это принесло бы больший результат? — Мне кажется, ей было бы комфортнее. Не в обиду Консулу. — спешит приставить ИНФП. — Не переживай, он не обидится. — босс усмехается, но вмиг серьезнеет лицом. — В нашей работе комфортно должно быть не только жертвам, ты ведь это понимаешь? ИНФП слегка морщит нос. — Да. Понимаю. — она трет переносицу. Что-либо доказывать сейчас кажется глупым — в глазах ИНФП Активист прекрасно знает, с чем имеет дело; и раз он назначает её допрашивать подозреваемого, значит, так оно и должно быть. — Знаешь, забудь об этом. Я в порядке. — в подтверждение своих слов она чуть ли не показывает большой палец. — Главное, что парень во всем сознался. Цель оправдала средства. "Средство" — идеальное слово, чтобы описать эмоции ИНФП. Это уже давно не о переживаниях и чувствах, теперь её эмоции — инструмент, которым пользовались все желающие. — Цель оправдала средства. — кивает начальник. — Дело остается за судом. Парню светит семь лет за решеткой. Консул тоже проделал отличную работу. Порекомендовал наших хороших знакомых по вопросу ПТСР и рассказал про VCP. ИНФП активно кивает. ЕСФЖ действительно был хорошим детективом, но и она догадалась бы сделать то же самое. Возможно, подключила бы к делу кризисные центры, порекомендовала бы литературу, которая помогла бы ускорить процесс восстановления. Сделала бы все возможное. — С тех пор, как уволилась Защитница, вами стало сложнее распоряжаться... — признается ИНФЖ. Прежде, чем ИНФП успеет что-то на это ответить, Активист продолжает: — За этим я тебя и позвал. Сердце замерло так резко, что ИНФП икнула. В мгновение ока внутри все сжалось в крепкий узел. — Вы... меня увольняете? — брови девушки сложились в недоуменном выражении. ИНФЖ посмотрел на нее так ошеломленно, будто это она только что его уволила. — Что? Нет-нет, конечно нет! Я не об этом! — он нервно смеется. — Вы с ИСФЖ были отличной командой и я вижу, что без напарника тебе трудновато. ИНФП все с тем же непониманием смотрит на начальника. После ухода Защитницы она ни разу не говорила о том, что не справляется с работой. Разве что о том, что скучает. Кажется, её неправильно поняли. Узел внутри живота пока так и не расплелся. — В нашем отделении новенький. — информирует начальник. — И мне бы хотелось, чтобы ты за ним присмотрела. — Хорошо... — неуверенно тянет Посредница. — А кто он? ИНФЖ хмыкает. — Пускай он представится сам. Через три, две, одну... — когда счет доходит до конца, Активист щелкает пальцем и указывает на дверь. ИНФП оборачивается. Ничего. — Через три, две, одну! Щелчок пальцами. Ничего. Создается впечатление, что ИНФЖ пытается наколдовать нового сотрудника. Посредница вопросительно смотрит на начальника, а тот неловко потирает шею. Сверяется со своими наручными часами, бурчит: "уже двенадцать ноль одна" и еще пару раз щелкает пальцами, призывая новенького материализоваться прямо у двери. Но ничего так и не происходит. В кабинете повисает неловкая тишина, от которой на душе у ИНФП наконец-то все отлегло. Её не увольняют, а судьба загадочного новенького — особо не интересует. Наверняка, как и многие другие он переспал с мыслью стать детективом, а потом задушил эту мысль подушкой. ИНФП не хватило на это сил. Она засыпала с этой мыслью со старших классов, призналась в чувствах в выпускном, обручилась в академии и жила в долгом и счастливом браке вот уже пять лет. Далеко не многим понятна судьба людей, связавших себя с детективным делом. Но ИНФП привыкла быть непонятой. Пока они ждали неясно чего, Посредница поинтересовалась у Активиста о жене и детях. Тот отвечал кратко и по делу; видно, что его сейчас больше заботит отсутствие новичка, чем присутствие в жизни женушки. Интересно, кто он? Посредница принялась размышлять. Она не отказалась бы поработать с Ученой. Попыталась бы найти общий язык со Стратегом. Совладала бы с энергией еще одного Борца, поддалась бы очарованию Тренера. Была бы рада появлению дисциплины в своей жизни в лице Администратора или Менеджера. С трудом (и страхом за собственную жизнь), но сработалась бы с Командиром. Определенно спелась бы с Артисткой, молчала бы с Виртуозом, болтала бы с Развлекательницей и Дельцом, как обычно. Опыт работы с Консулом, Защитницей и Активистом у нее уже есть. В общем, сработалась бы с каждым. Мысли о новичке прервал скрип двери. Не скрип, хлопок, с которым та распахнулась и треснулась об стену. Дипломаты вздрагивают и оборачиваются. На них смотрит мужчина в фиолетовом костюме и белой рубашке, смотрит спокойно, только дышит немного сбивчиво. Недостаточно сбивчиво, чтобы походить на человека, который действительно торопился. Этот, скорее всего, по ту сторону двери решил разыграть этот спектакль. — Раз, два, три! — тараторит Активист и указывает рукой на Аналитика. Новенький. Тот, особо ничего не понимая, все равно осклабливается в улыбке и спешно шагает до стола Активиста. От него почему-то пахнет специями. Мужчины жмут друг другу руки. — Опоздал! — говорит Аналитик так, будто никто этого не понял. ИНФЖ, по своей натуре, даже не журит того за пятнадцатиминутное опоздание. — Знакомьтесь! — так заинтригованно произносит босс, будто свел двух собак для вязки. ИНФП осматривает мужчину с головы до ног. Командир бы точно не позволил себе опоздать. Стратег не вошел бы без стука. Ученый не был бы так улыбчив и резок в движениях. Наружу снова просится омлет, когда Посредница осознает, кто стоит перед ней. О нет. Аналитик поворачивает голову и будто бы только сейчас замечает сидящую рядом Посредницу. Он, не опускаясь на стул, смотрит на нее сверху вниз и хмурит брови в раздумьях. Ждет от нее каких-либо сигналов. Тренер бы уже давно протянул руку для рукопожатия. Борец бы первым делом представился. Два Активиста на один квадратный метр — невиданная божья щедрость, значит... О нет. — ...Полемист? — неуверенно угадывает Посредница. — ...Посредник? — на букве "П" Аналитик так надувает губы, будто его сейчас вырвет. Они представляются друг за друга. Вместо того, чтобы пожать руки или хотя бы кивнуть друг другу в знак знакомства, оба поворачивают головы к ИНФЖ. Тот вопросительно улыбается. — Можно с Вами поговорить? — сквозь зубы цедит Посредница. — Наедине. ИНФЖ кивает и взглядом просит Полемиста отлучиться. — Я налью себе кофе, окей? — мужчина указывает на дверь. — Увидел у вас кофемашину. Начальник кивает ему и новенький, бросив недоверчивый взгляд на ИНФП, удаляется. С такой прямой осанкой и так неторопливо, будто ему выстрелили в спину. Как только дверь за ним закрывается, Дипломатка громко шепчет: — Пожалуйста, нет. — Почему? — за руками, сложенными в замок, начальник прячет улыбку, что возмущает ИНФП до крайности. — Это же... Полемист! — восклицает она так, будто слово "Полемист" — синоним слову "геноцид". Босс кивает. — Полемисты отличные работники. — Нет, они не отличные работники! Они вообще не работники! Они — воплощение хаоса. И зла! — Крайне непрофессионально, ИНФП, — цокает языком Активист. Она всплескивает руками и быстро их скрещивает. Не любит, когда тычут носом в профессиональную этику. — Можно мне какого-нибудь Хранителя? Пожалуйста. — ИНФП решает, что второго "пожалуйста" должно хватить, чтобы растопить сердце ИНФЖ. — Все хотят работать с Хранителями. Поэтому они прячутся от нас. — Дайте мне кого-нибудь другого. Пожалуйста. — уже третий раз. — Нам не приходится выбирать, ИНФП. Не каждый встречный согласится работать в полиции. — Не каждый Посредник согласиться работать с Полемистом. — Это что, ультиматум? — Активист сводит брови к переносице. ИНФП теряется. Перегнула. — Нет... — вздыхает она. — Я... Я... Не могу в это поверить. Вот и все. За дверью слышно, как кто-то ругается. По голосу понятно, что это новенький спорит с кофемашиной, кому из них и в какое место должна вставляться капсула. "Не могу в это поверить". — Я уверен, вы поладите. Дай ему немного времени. Посредница поднимает на начальника глаза. В них — обвинение в предательстве в первую очередь, во вторую — смирение. Она еще только на пути ко всем стадиям принятия неизбежного. — Ну как, вы все? — без стука врывается Аналитик. Посредница поднимается со стула, нервно отряхивает зеленую юбку от невидимых крошек. Она азбукой Морзе моргает четвертое "пожалуйста" на прощание и уходит. У входа в кабинет эти двое застывают на местах, как изваяния, и смотрят друг на друга с таким неверием в глазах, будто каждый только что нассал второму на обувь. Аналитик подается влево, чтобы освободить дорогу, но ИНФП подается туда же; она отходит вправо, чтобы пройти, Полемист случайно загораживает ей дорогу. Они еще немного так танцуют, уходя то влево, то вправо, пока Аналитик не делает шаг вперед и в сторону, чтобы пропустить Посредницу. Та пулей вылетает из кабинета. Новичок с порога говорит: — Нет. — Почему? — Активиста посещает дежавю. — Это же... Посредник! — восклицает он так, будто слово "Посредник" — синоним слову "больной пучеглазый щенок". Босс кивает. Опять. — Посредники прекрасно выполняют свою работу. — Да я бомжа с улицы рекрутирую в лучшего специалиста! Ставлю пятьдесят баксов! Активист сокрушенно мотает головой. — Поубавьте свой пыл, мистер. Если бы не кофе в руках, он бы ими всплеснул. Или выплеснул бы — кофе. Вместо этого Аналитик делает громкий глоток. — Я согласен на кого угодно, кроме Посредника. — Вы будете ставить мне условия? — тоном, не терпящим возражений, интересуется ИНФЖ. Полемист сопит носом и нервно стучит ногой по полу. — ...Нет. Я просто говорю, что от погнутой степлерной скобы толку будет больше. — У Вас еще будет время убедиться в обратном, — заверяет Аналитика Дипломат. Полемист смотрит на него и делает еще один медленный глоток кофе. Стоит в позе такой самоуверенной, будто даже не задумывается, что препирания с начальством могут стоить ему работы, на которую он только-только заступил. Однако с ИНФЖ этот номер не прокатывает — он преспокойнейшим образом поправляет бумаги на своем столе и отвлекается на какой-то отчет. — Если это все, Вы можете быть свободны. Ваш стол — единственный пустующий. Не пропустите. — Мгм. — вместо "спасибо" бурчит новичок и удаляется. Единственный пустующий стол, о котором сказал начальник, действительно сразу бросается в глаза. Как и то, что соседний стол занят той, с кем Полемист уже успел пересечься. Он старается как можно невозмутимее прошагать к своему рабочему месту, а она — не таращиться. Где-то в глубине души существует фантазия, что она сможет испепелить ЕНТП взглядом, собрать его прах в совок и смыть в унитаз. Когда Аналитик присаживается на свой стул, ИНФП со своего поднимается и отлучается в туалет. Омлет сегодня все-таки увидит свет.