Конец прекрасной эпохи: «Ночь в Гагре». Бонус

Белокаменный променад вдали санатория пустует. Тучи сегодня рассеялись только к вечеру, и потому в золотой предзакатный час тут немноголюдно. И свежо. Они бредут вдвоём по скользковатой от недавнего дождя плитке. Плитка большая, квадратная, и Венера, придерживаясь за твёрдый локоть Вити Пчёлкина, по-детски перепрыгивает с островка на островок, минуя посеревшие от времени стыки. Прыгать неудобно: сланцы ей велики и свободно гуляют по стопе в разные стороны. Легче было бы совсем без них, но Венера обувку не снимает. Сланцы эти, с ремешком между большим и указательным пальцем, ей сам Витя Пчёлкин и достал – купил сегодня утром взамен старых, по Венериному недосмотру уплывших в море. Оббегал ведь близлежащий сельскохозяйственный рыночек вдоль и поперёк, часа два потратил – не меньше, а Венериного размера всё равно не сыскал. Тут хоть тресни: это тебе не Рижский, тут из всего ассортимента – спелые помидоры да варёная кукуруза, и тем живут. Но Венере, хоть и неудобно, а по большому счёту всё равно. Она с трепетом изучает задумчивый и позолочёный закатными лучами профиль Вити Пчёлкина. Это ведь он ради неё оббегал рыночек, ради неё выменял у кого-то сланцы, ради неё расстарался, весь промок под проливным дождём, а что большеваты они оказались… Так это мелочь, досадная и незначительная! Воздух солёно-сладкий от истомы, цвета магнолий и омытой дождём зелени. Венера закрывает глаза и вдыхает глубоко-глубоко, как только может: запоминает каждую ноту и каждый нюанс; вслушивается в спокойное шуршание морской волны; всей кожей впитывает тепло солнца, ныряющего за горный хребет вдали. Венеру покачивает, словно она стоит на палубе морского прогулочного кораблика. Витя Пчёлкин её придерживает и не даёт распластаться по белокаменной плитке. – Улыбайся-улыбайся, – тихо говорит он над ухом, пока Венера сдавленно хихикает. – Видишь, во-он там мент стоит в фуражке… Он нас давно заприметил, ещё от санатория хвостом тащится. Сейчас он тебя заграбастает и в вытрезвитель увезёт. Точно говорю. Венера глупо смеётся и пихает его в бок. В голове хмельной туман: за ужином она приговорила пару бокалов местного вина. – Как же, – отвечает легкомысленно. – Я ему скажу, что мой папа – профессор астрофизики в Москве… – Они тут не знают, что такое астрофизика. А кто в Москве где сидит, им тоже по барабану: тут полторы тыщи километров по пересечённой местности. Посадят в вытрезвитель, я тебе говорю… Венера берёт минуту на раздумье и скользит расфокусированным взглядом по серо-голубой водной глади. Думает о шлёпанцах, утонувших в пучине, и о капитализме, проникшем даже в этот райский уголок. – Тогда ты от него откупишься! – находит изящное решение она. Она хитро щурится и смотрит на Витю Пчёлкина с вызовом. Тот издевательски вздёргивает бровь. – Нет, Венера Юрьевна, – выворачивает карманы и разводит руками он: – нечем мне откупаться. Вы всё пропили. Венера оскорбляется и силится это Вите Пчёлкину продемонстрировать, натужно хмуря лоб, но быстро впадает в замешательство: светло-голубое пятно – примеченный ими милиционер – начинает стремительно приближаться. – Тогда надо что-нибудь придумать, – икает от страха она и прижимает к губам ладошку так, чтобы спиртовой душок не выдал Венеру стражк порядка с потрохами. Витя Пчёлкин согласно кивает и прицокивает языком в такт движениям подбородка. – Надо… – резюмирует он и, обхватив Венеру за талию, тащит её к спуску с набережной, которая совсем уже кончается в нескольких метрах от них. Под ногами похрустывает мелкая галька. Витя Пчёлкин ускоряет шаг, и Венера хохоча виснет у него на плече, а ей вторят стаи чаек в бреющем полёте над морем. Он подхватывает её под колени, потому что ноги у неё заплетаются, и тогда, по-птичьи раскинув руки в стороны, Венера счастливо запрокидывает к небу лицо и хочет взвиться ввысь, взлететь над тёмно-зелёными горными хребтами и парить, парить, безмятежно парить над морем; и видеть, куда скрывается на закате солнце, где растворяются ранним южным утром мглистые сумерки, куда порывистые муссоны уносят грозовые облака… – Вот же ч-чёрт, реально за нами побежал, – запыхавшись, обрывает её грёзы Витя Пчёлкин и замирает возле кромки воды. Венера встаёт на ноги и смотрит ему за плечо, тесно прижавшись: милиционер, зажав под локтем фуражку, и впрямь следует за ними попятам. Пятки тёмных форменных ботинок вязнут в песке. Венера стоит, затаив дыхание. Но уже в следующее мгновение она отталкивает от себя Витю Пчёлкина и бежит в воду под настойчивые просьбы не тонуть. Венера шлёпается спиной на покрытую лёгкой рябью морскую гладь. Вода по-вечернему тёплая, какой бывает только на исходе жаркого дня. Венера окунается с головой, переворачивается на спину и снова парит, раскидав руки и ноги в разные стороны. – Девушка! Девушка! Молодой Человек! – зычно кричит приближающийся милиционер. Витя Пчёлкин кривится и поправляет кепку. – Уходи под воду, если чё, – подмигивает он ей и отточенным жестом отодвигает козырёк кепки на затылок. – Командир, какие проблемы? – Штормовое предупреждение! – вытянувшись по струнке, заявляет милиционер и сурово смотрит на Венеру. – Вылезайте из воды. – Какое ещё предупреждение, – вяло отпирается Витя Пчёлкин. – У вас дороги не такие гладкие и ровные, как море сегодня, командир. – Не положено. Вылезайте, девушка. Утонете, а нам вас ещё вылавливать. Витя Пчёлкин, щуря глаз, кидает на Венеру косой взгляд. – Да я сам её выловлю, не переживайте, – уверенно кивает он. – Всегда аквалангистом быть хотел. Да ладно-ладно, командир, не бузи. Вылезет она. Милиционер, ещё разок велев непременно покинуть воду, взбирается обратно на белокаменный променад, но далеко уходить не спешит и изредка строго поглядывает на Венеру. Она удручённо вздыхает: покрывшейся мурашками коже после воды становится зябко. Солнца не видно уже совсем, лишь несколько лучей прорываются из-за вершины нависающей над ними массивной горы, возле подножия которой начинается густой тропический лес. До него – рукой подать, метров сто, не больше. Венера думает скрыться там от навязчивого внимания стража порядка. Но Южное небо теперь чернеет стремительно, и только сияющие звёзды крохотными прорехами загораются над головой. – Вон! – взадирает она кверху круглый мысок оранжевого сланца. – Вон там, видишь? Витя Пчёлкин задирает голову, а Венера нетерпеливо потряхивает обувью у него перед глазами. – Самая яркая звезда. Видишь? Видишь её? Он согласно угукает. – Это Венера, – гордо объясняет она и одёргивает прилипший к ногам подол платья. – Да? – недоверчиво смотрит на неё Витя Пчёлкин. – Да. И она там всегда. Всегда-всегда, клянусь! Видна иногда утром, а иногда вечером. Нужно только внимательно присмотреться. Так что куда бы ты ни пошёл, Витя Пчёлкин… – коварно ухмыляется она и хлопает подошвами сланцев, как ладошками. – …я всегда буду с тобой. Наблюдать во-он оттуда! Мне с такой высоты всё видно. Венера вновь тычет на серебристый диск в небе. – Точно? – ловит Витя Пчёлкин её ладонь и прижимается тёплыми губами к пальцам. – Прямо клянёшься? – Даю слово дочери профессора астрофизики, – бескомпромиссно резюмирует она. Он обводит её мерцающим взглядом с ног до головы, и Венере его прозрачно-голубые глаза кажутся ярче всех этих южных созвездий. Становится тихо и трепетно. Промокшее до нитки светлое платье по-прежнему липнет к телу, с волос капает и струится вода, Венера дрожит и сама жмётся к нему в поисках тепла. Она целует его первой, а Витя Пчёлкин сквозь ласковый и влажные касания губ только нежно шепчет: – Домой идти полчаса, а ты вся мокрая, замёрзнешь теперь… – С тобой не замёрзну, – обвивает она его шею руками. Всё вокруг – и море, и лес, и набережная, и галечный пляж, и Венера, и Витя Пчёлкин – всё тонет в сумерках; только фонари слабо сияют над променадом где-то очень далеко. В этом сгущающемся мраке захмелевшая Венера чувствует себя свободной, а потому без всякого стыда сама целует его так, словно солнце больше никогда не поднимется из-за горизонта. Витя Пчёлкин откликается, и в следующий миг Венера не чувствует под ногами ни крупнозернистого песка, ни мелкой гальки: она снова парит, а он поднимает её за талию и целует мокрую шею. Она упирается ладонями ему в плечи и подставляет лицо лёгкому морскому бризу. – Пошли, – Витя Пчёлкин опускает Венеру и тянет за руку наискосок вдоль пляжа, подальше от кромки воды. – Надеюсь, этот чёрт за нами не потащится… Венера вновь хихикает. Они останавливаются на минуту, замерев в сени приземистых пальм, и вслушиваются в безмятежный гомон окружающих звуков: шуршания чужих шагов не слышно, чайки по-прежнему галдят, а морские волны накатывают и с тихим шёпотом отползают обратно в пучину вод. Пальмы над головой шевелят раскидистыми лапами, перебирают ими ветер и вместе с сумерками надёжно укрывают от глаз нечаянных свидетелей. Тут, вдали от курортной суеты, Витя Пчёлкин снова впивается в Венеру поцелуем, уже совсем не нежным и не трепетным, а настойчивым, нетерпеливым, не оставляющим шансов на отступление. Он толкает её назад и прижимает спиной к бугристому пальмовому стволу. Его руки хаотично шарят по груди, талии, по бёдрам и плечам, но Венера, хмельная от вина и морской соли в воздухе, даже не думает его останавливать. Её дыхание, горячее и прерывистое, сбивается, перемежаясь слабыми полустонами, а те – снова тонут в его поцелуях, как в глубоких пучинах моря, и Венера ныряет вслед за ними. Его рука скользит по ноге и нагло задирает мокрую юбку платья. От остроты пронзивших ощущений Венера издаёт шумный резкий выдох и вплетается пальцами в его вихры, растрёпанные бризом и жёсткие от впитавшейся соли. Ей одновременно и холодно, и жарко – ей хочется ему возразить, не позволить сотворить с собой вопиющее бесстыдство; и ей беззаветно хочется, чтобы он продолжал и чтобы рука его, шершавая и тёплая, скользила всё выше и выше... – Увидят же… – на выдохе произносит она и вопреки словам подставляет шею, – …тогда точно… милиция… так нельзя… Он заглушает её слабую попытку воззвать к рассудку очередным напористым поцелуем. Грудь, стеснённая ситцем, просвечивающим от впитавшейся влаги, бешено вздымается; тогда Витя Пчёлкин скользит ладонями под кромку ткани, спускает с плечей Венеры тонкие лямки и вжимается лицом в ложбинку, очерчивая губами и языком замысловатые узоры на коже. Венера слышит его неразборчивый тихий шёпот и обвивает ногами пояс в отчаянной попытке прижать его тело ближе к себе. Она тихо вскрикивает, когда спустя миг чувствует его в себе, и только сильнее сдавливает в объятиях. Венера инстинктивно выгибает спину, а идея остановиться кажется ей теперь диким и лишённым смысла сумасбродством. Обнажённая кожа между лопаток трётся и царапается о шершавый ствол пальмы, вдали шумит прибой и звонко гогочут чайки, но Венере приходится сдерживаться, чтобы тоже не закричать – что есть мочи, во всю силу лёгких, на пределе переполняющих её чувств. Она чувствует его губы везде, и на покрытой мурашками коже невидимыми ожогами остаются следы этих касаний. Венере хорошо – так хорошо, так незабываемо хорошо, как не было никогда и ни с кем; и Венера думает, что никогда и ни с кем ей не может быть так хорошо, как с Витей Пчёлкиным и градом его беспорядочных поцелуев. Спокойное море за его спиной, которое виднеется сквозь шевелящееся решето пальмовых листьев, вместе с ними начинает штормить и распаляться. Венера в потребности дарить ласку сама целует, куда придётся, и пробует на вкус солоноватую, как морская вода, кожу его плеча. Ей всё кажется, что стихия, которая живёт внутри Вити Пчёлкина, вот-вот прорвётся наружу с новым яростным толчком и обрушится на неё страшным цунами. Но Венере всё равно: и на неуправляемую стихию внутри Вити Пчёлкина, и на вездесущую милицию; ей даже всё равно, насколько непристойно всё с ней происходящее и как развязно она выглядит со скрещенными за его спиной ногами, с подолом, задравшимся по пояс и насквозь мокрым, с бесстыдно обнажённой грудью, в которую Витя Пчёлкин впивается, когда начинает двигаться быстрее и яростней в желании приблизиться к наивсшей точке наслаждения; ей всё равно, на кого она похожа с саднящими и распухшими губами, с беспорядочно разметавшимися волосами и с затуманенным от страсти взглядом. Ей хочется лишь, чтобы Витя Пчёлкин не прекращал ритмично двигаться, не прекращал сжимать руками её талию и грудь, не прекращал покрывать поцелуями то губы, то шею, то ключицы, но твёрдые и набухшие соски. Ей хочется и самой двигаться в унисон, чтобы ощущать его ещё глубже, ещё ближе. Ещё безрассудней. Она берёт его лицо в свои ладони, и тогда он смотрит ей в глаза неотрывно, пристально; ко лбу прилипает светлая непослушная прядь, а Венера силится запомнить каждую чёрточку его лица, и тонет в глазах, а в глазах и правда – шторм, буря, самая настоящая смертоносная катастрофа. И Венера, кажется, давно прошляпила все шансы от неё уберечься. Теперь ей оставалось только грести вперёд в надежде выбраться живой. Внутри неё неумолимо нарастает что-то всеобъемлющее, сковывающее и одновременно освобождающее. Она будто со стороны слышит, как похожий на тихий скулёж звук всё-таки вырывается из сжатого горла, и задерживает дыхание, ртом прижавшись к его плечу. Стон, глухой, отчаянный, исступлённый, как зов буревестника в эпицентре грозы, заполняет Венере грудную клетку, давит изнутри и, наконец, обрывается, напрочь лишив её сил. Витя Пчёлкин двигается ещё быстрее, и она безвольно виснет на его плечах. Жмурится и прячет лицо в сгибе его шеи, пахнущей терпкостью и резковато – шипром, на выдохе шёпотом просит его не останавливаться и стискивает бёдра, отдаваясь пробившей всё тело сладкой дрожи. Он вжимает Венеру всем своим телом в пальмовый ствол, закрывает ладонью её разомкнувшиеся в истоме губы и вбивается глубже, не прекращая покрывать щёку мокрыми рваными поцелуями. Перед тем, как Венера чувствует расслабленность в его мышцах, он замирает внутри неё и тут же покидает, на что Венера издаёт тихий протестующий стон. Его губы обхватывают её, до болезненности истерзанные, и с медленной лаской двигаются в такт движениям его пальцев там, где секунду назад Венера ещё чувствовала его в себе. – Надо будет литр-другой этого местного вина привезти домой, – хрипло говорит он, шумно вдыхая воздух и зарывшись носом Венере в волосы. – Если бы я знал, что оно даёт такой эффект, споил бы тебя ещё в первый день. Венера слабо усмехается и, шаря руками по его взмокшей спине, тоже пытается выровнять дыхание. – Кажется, и правда снова будет шторм, – глядит она на море сквозь полуопущенные веки. – Ничего, Вень, – подмигивает Витя Пчёлкин и вновь ласково гладит губами костяшки её пальцев. – Не утонем. 💖ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОДЕЛИТЬСЯ ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ💖 ⚠️Напоминаю: в телеграм-канале вас ждут ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ к бонусу, ОТВЕТЫ на вопросы читателей, а также инфа о ПРОДОЛЖЕНИИ работы «Конец прекрасной эпохи»⚠️ А ещё этот бонус вышел там 2 недели назад😉