Седьмой лепесток

Он рос не в семье, а в паузах между чужими телами.      

Зимний вечер, 2014 год, Сувон

В панельной коробке пахло кислой капустой, вином и мамиными слезами. Тэхён сидел у окна, подтянув колени к груди, и слушал, как за тонкой стеной матрас скрипел под весом очередного мужчины. Мать смеялась — фальшиво, с надрывом, будто за это ей кто-то платил. Он знал это расписание наизусть: пятница — значит, она снова скажет, что «мальчики не должны нюни разводить», хлопнет дверью и вернётся с новым ухожером, который пахнет потом, сигаретами и чужим гневом. Иногда он трогал его за волосы. Иногда — за шею. Иногда — просто смотрел так, что Тэхёну хотелось вывернуть себя наизнанку. Потом он целыми днями не мог отмыться. Комната была холодной. Батарея шипела, но толку от неё не было. На полу — линолеум с трещинами, в углу — облезший мишка с порванным ухом. За окном шёл снег, и в стекле отражалась чужая жизнь: напротив, в окне соседей, светился экран телевизора. Без звука, но он видел всё. Большая сцена. Мягкий золотистый свет. Скрипач — высокий, в чёрном костюме, с белоснежной рубашкой и закрытыми глазами. Лукас Рейн. «Плачущий ангел». Всемирно известный маэстро, приехавший в Сеул с концертом поддержки омег. Он играл так, будто жил в этой музыке. Струны плакали — красиво, честно. Ни одной фальшивой ноты. Ни одной лжи. Тэхён прижал лоб к стеклу. Оно было ледяным. Он не знал, как это называется — то, что он чувствует. Только знал: он хочет туда. На ту сцену. В ту тишину. В тот свет. Туда, где тебя не трогают. Где ты сам решаешь, когда закрыть глаза. Где ты звучишь. Он поднял ладони, как будто держал скрипку. Вёл воображаемым смычком по воздуху — и слышал. Внутри. Там, где никто не достанет. Там, где не до крика. «Я буду там. Я тоже стану таким. И они все замолкнут.» Ему было семь. Он был омегой. И он уже знал: любовь — это не то, что можно получить. Это то, чего у тебя хотят отнять.