В чем сила?

1.

— В трудностях. Ответ сорвался с языка сам собой. Она широко улыбалась; парадоксальная яркость карих глаз хитро глядела в пустынное лицо интервьюера, а он наверняка принял этот взгляд за дерзость. Дэн всегда старалась быть сильной. Ради тети — ради лисов — ради себя. Быть может, вся ее жизнь сводилась к почти физической нужде в проверке собственных сил, и каждую такую проверку она принимала на личный счет. Это была игра, метафора, моделирующая ее личный мир; это было соревнование, в котором правильным казался только один исход — выигрыш. Она могла падать, стирать колени в кровь, плакать, кричать, но она всегда вновь и вновь поднималась на ноги. Каждый раз, вставая с грязной и неустойчивой земли, чувствуя саднящую боль в коленях и в сердце, она ощущала приближение этого выигрыша. И она ощущала силу. Беспечный взгляд интервьюера вперился ей в переносицу: — Сможете пояснить? Дэн старалась не думать слишком долго. — Трудности закаляют, — по-прежнему улыбаясь, сказала она. — Иногда жизнь ставит тебя в тупик. Думаю, так она дает тебе шанс, предлагает самостоятельно найти выход из лабиринта, в котором ты заблудился. Твое дело — откликнуться на это предложение, встать на ноги и продолжать идти. Тогда и приходит сила. Дэн ни разу не сбилась, пока говорила. Она думала о лисах, на долю которых выпало неисчислимое количество боли. Вряд ли боль вообще можно назвать исчисляемой материей. Думала о Мэтте и его продолжительной истории с дурью, после которой он смог сохранить в себе себя. Думала о маленькой Хеннесси: черные глянцевые стрипы; тоненькие трусики, за резинку которых большие руки клиентов клали купюры; вращающийся шест, потрескавшиеся губы и дерзкий взгляд — вот, чем она тогда являлась. — С каждой трудностью мы становимся сильнее. Вот и все, — добавила Дэн. Ведущий кивнул, будто понял, но она отчего-то знала, что это не так. Лисы понимали. Понимали так, как ни один человек ни в одной вселенной не понял бы. Каждый из них был соткан из несправедливости, боли и проблем. Если бы не все это, они не были бы лисами. Затем он пригласил следующего человека — следующего лиса.

2.

Раздался незамедлительный, будто Кевин знал, что ему зададут этот вопрос, ответ: — В развитии. Делай лучше — будет лучше. Разбег, свист воздуха, удар, тишина. Мяч не попал в ворота. А дальше искривленные в отвратительном оскале губы Рико, его лоснящийся голос, слабо трясущаяся от раздражения и садистского предвкушения правая нога и — удар. И Кевин никогда не мог ответить. Страх, страх поглощал и обнимал, запрещал лишний раз посмотреть на Рико или хозяина, съязвить, оттолкнуть. Ему оставалось только работать и реформировать себя. Шестнадцать рабочих часов перетекали в восемнадцать, затем — в двадцать. А теперь Кевин не смог бы ответить, пошел ли он тогда еще дальше. Время, проведенное с лисами постепенно смывало кровь, которую пустили вороны. Но он ничего не забыл. — Я тоже так хочу, — сказал ему Нил, увидев первое упражнение из арсенала воронов, которое показал ему Кевин. — Тогда начинай впахивать. И Кевин видел, что Нил впахивал. Но думал, что недостаточно. Делай лучше — будет лучше. Он никогда не останавливался, никогда не переставал совершенствовать себя и сам не знал, почему. Ему не стать номером один, не побороть Рико. А со сломанной ведущей рукой он вполне может забыть и о номере два. Но — почему-то — он денно и нощно тренировался, злился, кричал на лисов и попеременно испытывал клокочущее желание придушить Нила. — Нет, не так! — кричал он, надрывая глотку, чувствуя, как багровое бешенство проступает на лице. — Держи клюшку правильно, бездельник хуев! Если ты так уж любишь играть, так мечтаешь о гребаном финале, то не выебывайся, бога ради, Нил, и делай, что тебе говорят! Кевин скорее увидел, чем услышал, как губы Нила складываются в знакомое злое «Пошел ты». И он взбесился, отшвырнул клюшку в сторону и бросился в сторону Нила. Его перехватил Мэтт, и, конечно, Кевин послал его нахуй. Вместе с тем, как Кевин не знал, почему сам не опускает руки и продолжает бессмысленную борьбу за свою мечту, он не понимал, почему лисы делают так мало. Все они стояли на эскалаторе, который движется вниз. И пока он отчаянно и в панике пытался бежать вверх, преодолевая ступень за ступенью, лисы, как ему казалось, стоят на месте, позволяют эскалатору спустить их к начальной точке. А он все чертыхался и звал их с собой. А потом он вдруг понял. Это был вечер кино, ставший традиционным с его и Дэн подачи. В этот раз выбор был за Эллисон — проходной мелодраматичный фильм. Кевин не следил за сюжетом, он к тому моменту несколько недель как окончательно порвал с Теей, и гораздо больше его привлекал стакан водки в левой руке. «Алкоголизм — дело безвольное», — часто, в шутку, но скорее всего и не в шутку, говорил Нил. Кевин не мог остановиться. Горячее, осязаемо острое и колючее ощущение крепкого алкоголя в гортани спасало. Водка, текила, портвейн. Они царапали глотку, а царапины, удивительно, были сродни обезболивающему. Периферическим зрением он заметил, как Эндрю наклоняется к Нилу, шепча что-то на ухо, и как тот тихо улыбается этому чему-то. Они встали и ушли, наверняка на облюбованную и пригретую закатными лучами крышу. Еще немного, и он заснет, подумал Кевин. Водка приглушала осиный рой ненужных мыслей, гнала их по ульям и не давала тревожить сознание — хотя бы до утра, хотя бы. И он прикрыл глаза, всего на секунду. А потом он вдруг почувствовал тяжесть на плече и инстинктивно дернулся. Проморгался и не увидел ничего, кроме темноты и — Аарона, голова которого упала на его правое плечо. Аарон по-кошачьи приподнял голову, чтобы заглянуть Кевину в глаза и медленно, сонно моргнул. Кевин мог поклясться, что увидел как в ночной тьме желтым перламутром блеснули глаза неожиданно дремавшего рядом с ним Аарона. — Все спят, — хрипло, будто бы невесомо, сказал Аарон. — Уже ночь. И правда, спокойные и равномерно дышащие тела сокомандников лежали тут и там: на диване, в креслах и на полу (должно быть, это был Ники). Они с Аароном внезапно оказались единственными живыми в царстве мертвых; одни в лежбище спящих лисов. И Кевину почему-то не захотелось рушить идиллический пейзаж. Он вдруг подумал, что было бы неплохо законсервировать время в этом мгновении и никогда, никогда не вскрывать эту банку с синеватым мраком ночи, податливой тишиной и отчего-то до безумия нежным взглядом действительно хрупкого и маленького Аарона. — Может, бросишь пить? — снова заговорил Аарон, все так же гипнотически тихо, словно и не произносил ничего вовсе. Кевин слегка повернул к нему голову в немом вопросе. Аарон смотрел куда-то в даль комнаты: — Тебе ведь больно. И тебе наверняка кажется, что алкоголь — единственный надежный способ побега от этой боли, от обязанностей, которые ты, кстати, сам на себя повесил. Но есть много других способов. Более безопасных. — Почему ты забеспокоился о моей безопасности? — только и смог спросить Кевин, слабо, сонно и тоже не глядя в сторону говорящей головы на его плече. Аарон, кажется, хмыкнул. — Мы же команда, — ответил он, и Кевин смог уловить сатирически-дразнящие нотки в его голосе. Нотки, которые уводили тихую колыбель их диалога в сторону шутливой недосказанности. Они так и лежали. В тишине, среди лисов, оба закрыли глаза. И Кевин, повинуясь непонятному импульсу и улыбаясь загадке Аарона, наконец сонно ответил: — Хорошо. Хорошо, я брошу пить. Но как ты собираешься это заменять? Думаю, мне нужно будет вознаграждение. — Если ты бросишь пить, это уже будет для тебя вознаграждением. Увидишь, — прошептал Аарон. — будет лучше. Кевин промычал в ответ что-то неопределенное. Об этой идее можно поговорить и позже, подумал он, и одновременно с этой мыслью где-то на грани сознания мелькнула другая. Делай лучше — будет лучше. И он правда бросил пить. И правда стало лучше. Кажется, только тогда ему и открылась удивительная в своей прозаичности истина. И он начал стараться — совсем чуть-чуть, еще позволительно, сместил фокус с экси на себя, на лисов, на, собственно, саму фигуру человека. И понял, что лисы тоже двигались вверх по эскалатору, тоже реформировали себя, каждый по-своему, и каждому это стоило многого. Это и было развитие. И когда он увидел, что оно существует и за пределами поля — внутри каждого человека — его шаги по ступеням эскалатора как будто стали больше, шире.

3.

Мэтью Бойд считал и верил, что сила — в искренности. Никогда и ничего не могло спасти его так, как это сделали взращенные в себе самостоятельно открытость и искренность. Он искренне улыбался Эллисон в попытках дать ей невесомую поддержку после смерти Сета; искренне держал Дэн за руку и зажмуривал глаза, когда команда узнала, кто именно является отцом Кевина; он был искренен в своих, пусть и не совсем имеющих смысл, но не беспочвенных, переживаниях за Нила, такого хрупкого и такого стойкого. Мэтью Бойд хотел, чтобы люди были искренни друг с другом — столько проблем бы решилось. Наконец, он медленно и с тихой, непоколебимой улыбкой на губах произнес: — Сила в искренности. Люди должны узнать это чувство, и тогда мир станет ахренеть как проще. А люди станут сильнее. Интервьюер слабо, фальшиво улыбнулся, приподнимая брови. Мэтт проигнорировал этот жест. Он вдруг вспомнил отца: его желчные хихиканья, когда Мэтт занюхал первую кокаиновую дорожку. Мэтту было тринадцать. Не лучший возраст для того, чтобы открыть для себя мечты о красочных узорах аккурат перед глазами и о следующей возможности принять дозу душеспасительных наркотиков. Они обеспечивали лживый баланс, колдовали вокруг тела фантомный пузырь наслаждения и дребезжащего счастья. — Хочешь попробовать что-то новое? Покруче дури? — спросил змей-искуситель с глазами Дональда. — Что? — наивно-непонимающе спросил Мэтт, прикрытый одним лишь фиговым листом, и хохотнул. — Давай. Полчища змей окружили его тело, открыли беспомощный рот, влили туда впечатляющее количество алкоголя, сорвали фиговый лист и — преступление. Греховное преступление, и Мэтт на него согласился. Согласие было фальшивым — убежденным добрым, мягким, прыгающим коксом. До боли смешно; до смешного больно. Мэтт не был искренен ни в около адамовом согласии на секс с несколькими мужчинами, ни в яблочно-наркотическом наслаждении, которое, казалось тогда, было идеальной реальностью. Искренен он был позже — когда выбрался, когда начал проводить время с лисами и Дэн. Они стали поддержкой, необходимой опорой и истинным подарком. И тогда пришла сила.

4.

— В красоте. Ведущий усмехнулся, на выдохе пренебрежительно повернул голову в сторону. В ответ Эллисон выгнула бровь — что-то между немым вопросом и сухим презрением. Он тупо смотрел ей в глаза. Эллисон медленно причмокнула ярко накрашенными губами и сказала: — Можешь интерпретировать этот ответ, как захочешь. Я даже знаю, как, — она закатила глаза и уставилась куда-то в сторону омерзительно желтых штор. — Но вот тебе и всем твоим очаровательным зрителям до одури простая правда: не стоит судить о людях по их внешнему виду. С красотой так же, разумеется. Не всегда суть находится на поверхности, тебе никогда не говорили? Она всегда понимала, как к ней относятся люди. Их большинство. Богатая красавица, высокомерная сучка, блондинка в мини-юбке и на дорогущих каблуках. Ей было плевать. Когда эти люди — студенты, журналисты, родители Эллисон — узнали об их с Сетом отношениях, их пару окрестили омерзительным «красавица и урод». Прекрасная она и ужасный он. Мерзкий наркоман, пропащий нападающий, ничтожество общества. А она возвращалась в Башню после пар и падала в объятия этого урода. Урод звонко целовал ее в губы, обнимал за талию, прижимался всем телом, будто одно такое нахождение в ее физическом поле лишало его всех проблем и суждений, и утыкался носом в макушку. А красавица рассеянно улыбалась уроду в плечо и всем нутром ощущала его запах. Дикая роза со слабыми отголосками коньяка — духи, которые она ему подарила. Лемонграсс — дешевый шампунь. Кожа, тепло, кофе — то, что принадлежит ему, является им. А значит, и ею тоже. Это были не те отношения, которые могли бы закончиться потому, что партнеры «не сошлись характерами» или «разлюбили». Эти отношения обязывали, обещали и скрепляли. Каждая некогда пострадавшая частица души Эллисон обязательно сплавлялась с осколком души Сета. Оба по-разному искалеченные они помогали друг другу склеить себя заново, а осколки неизбежно перемешивались между собой. Эти отношения — эта любовь — создавались двумя искусными творцами кинцуги. Эллисон обожала изделия, реставрированные в этой технике. Некогда разбитое, но оживленное в еще более прекрасной форме. Бывшее уродством и ставшее красотой. На ее двадцатый день рождения Сет — Сет! Который привык откладывать деньги разве что на наркотики и растягивал менее сотни долларов на месяц! — подарил ей такую вазу. Эллисон была ошарашена, счастлива, она бы не смогла подобрать нужных слов. Смотрела на него сверкающими глазами, пока губы невнятно шевелились в попытках вымолвить слова благодарности и очередного, по-прежнему необходимого для них двоих, признания в любви. А этот обворожительный мудак самодовольно улыбался, определенно удовлетворенный произведенным эффектом на хладнокровную для всех Эллисон. Она тогда зацеловала Сета, как умалишенная. Теперь в этой вазе она хранила его прах. То, что осталось от ее урода. Но эти частицы слишком маленькие. Их уже не получится склеить. Покоятся на дне поистине прекрасной вазы — ультрамаринового цвета керамика и золотые линии слома. Ваза холодная, если прикоснуться к ней кончиками пальцев; невыносимо манящая, если вспомнить заливистый смех Сета, когда Эллисон целовала и целовала его: в щеки, в уголок рта, нос, лоб, шею. Сейчас смех только оседал где-то в желудке болезненным, приятным, нежно трепещущим эхом. Да, действительно красивая ваза.

5.

Аарон нервно теребил край тонкой кофты. Он не знал, как ответить на этот глупый, ничтожный, бессмысленный вопрос. Что он знал — он определенно, точно ненавидит ходить на дебильные интервью к дебильным журналистам. И Аарон, и дебильный журналист молчали. — Не знаю, — наконец ответил Аарон, пожалуй, чересчур резко. Помолчал еще мгновение и продолжил. — В преодолении? Да, должно быть, это оно. Преодоление. Аарон еще раз опробовал это слово неслышным шепотом, граничащим с неровным выдохом. Зависимость. Мать. Брат. Агрессия. Кевин. Шаг — и он спотыкается, не может перешагнуть. Другой — и он падает, падает в грязь, падает носом в грунт. Третий, четвертый, пятый — и у него наконец получается преодолеть. Ебаный хоббихорсинг, иногда думает он с грязной усмешкой. И как это ни обидно признавать, рыжий ублюдок помог Аарону нащупать наиболее верный путь преодоления этих сложностей, недоразумений. Одно из неисчислимых послематчевых интервью Ваймак обязал дать Аарона и Нила, и черт его разберет, почему он вдруг подумал, что этот дуэт окажется успешным. И вот журналистка (Мерзкая. Аарон ее хорошо запомнил.) смогла перекричать нескольких «коллег»: — Нил Джостен, вы еще ни разу не дали откровенного ответа на вопрос об этих шрамах на лице! Кто именно изуродовал ваше лицо? Бровь Аарона дернулась; он бросил боковой взгляд в сторону Эндрю. Чье лицо оставалось холодно-безразличным, однако Аарон неплохо знал ипостаси этого равнодушного выражения. Эндрю злился. Аарон был солидарен. — Вопрос не относится к игре, — с убийственной невозмутимостью ответил рыжий ублюдок. О, он определенно был очень хорош в сокрытии истинных эмоций, в этом все лисы убедились в марте две тысячи седьмого. Слово «изуродовал» нельзя не заметить, особенно, когда тебя зовут Нил Джостен, и ты покрыт кошмарными шрамами с головы до пят. Это садистские росписи адской жестокости, это мертвая печать прошлого, это следы дьявола на собственной коже. К такому невозможно привыкнуть, и Аарон это знал. И он знал, что Нилу больно. Ему всегда больно. — И все же, Нил, почему вы увиливаете? Это сделала ваша мать? Мы ничего о ней никогда не слышали. Или ваш популярный отец? Это он превратил ваше лицо в это? Аарон больно сжал кулак правой руки. Всем телом он ощутил, как напрягся Нил рядом с ним, и это блядь было оправдано — спасибо за еще одно напоминание о чудной семье Веснински. Аарон ужасно не хотел этого делать, но осмелился посмотреть на Эндрю. Это было страшно. Помимо былой ярости он заметил что-то еще. Брови Эндрю едва заметно надломились, желваки напряглись, а глаза - — Я уже говорил, что не собираюсь отвечать на вопросы, не касающиеся экси? Уверен, что да. Если у вас есть некоторые сомнения, пересмотрите запись. Глаза Эндрю беспрестанно глядели на Нила, и Аарону показалось, что в них он видит горе всего блядского мира. Эндрю сожалел. Он смотрел и смотрел на Нила, пока в зрачках отражались рушащиеся высотки, взрывающиеся города и уничтоженные планеты. Он был готов стереть каждого человека из истории мира, хотел заставить людей замолчать навсегда. Еще чуть-чуть и он схватит Нила в охапку и будет защищать, защищать, защищать, пока не станет тихо. А вокруг — мир будет рушиться. Вот какой у него был взгляд. С Аарона точно хватит. «Шрамы», «мать», «популярный отец» — да идите вы нахуй! — Нил, но ведь вы не можете отрицать, что ваша внешность стала куда хуже. Уверена, теперь вы испытываете трудности с девушками. Неужели не хочется назвать имя этого человека, так жестоко лишившего вас красоты, эм.. ножом, верно? Нил мертвенно замер. Эндрю почти взорвал планету. — Не хочется, — четко, по слогам проговорил Аарон. Девушка с удивлением посмотрела на него, а Нил туманно пошатнулся на ногах. Может, Аарон его и ненавидел, но неплохо понимал. И Нил точно был не в порядке, а Эндрю между прочим все еще выглядел убийственно печально. — Еще раз повторить? Журналистка ошарашенно смотрела на него, и пока она не успела придумать очередного ахренительно некорректного вопроса, Аарон продолжил: — Тебе, сучка, уже дважды сказали, что мы прямо сейчас отвечаем на вопросы об экси. И тебе, блять, похоже действительно не хватает крошечного мозга, чтобы понять, что не стоит лезть не в свое дело с этими тупыми бестактными вопросами. Долго придумывала? — он с открытым отвращением улыбнулся. Она не могла вымолвить и слова, а в нескольких метрах от них кто-то из лис активно махал руками в отчаянной просьбе замолчать. Ну уж нет. — Иди купи себе новый диплом, подтверждающий следующую нахуй степень голодного до сенсаций инфантилизма, и промой глаза. Вдруг поможет увидеть собственную никчемность. — с едкой сладостью в голосе проговорил Аарон; о, она сильно его разозлила. Очень. — Ты не получишь никакой награды за то, что влезла в чужую жизнь. В жизнь лиса. Мы здесь не для этого. Можешь умыться своими слезами и задуматься о будущей карьере, потому что, я тебе гарантирую, ничего у тебя не выйдет, идиотка ты недоразвитая. Надеюсь, это ты услышишь, — с выражением истового омерзения на лице завершил свою речь Аарон. Он развернулся, чтобы пойти в сторону раздевалки, но решил кое-что добавить: — И да. Нил не урод. Не он здесь урод. Девушка, кажется, была готова вот-вот расплакаться. Аарону было в удивительной степени насрать. Должно быть, именно тогда для него все решилось. Услышав омерзительно грубые слова журналистки, увидев реакцию — чувства — Эндрю и всем нутром почувствовав неожиданные для всех скованность, боль, которые исходили от Нила, он быстро принял решение. Так же быстро он принял решение в день благодарения на втором курсе. Нил был быстрым, но Аарон оказался еще быстрее. А потом были задержание, суд, восстановление произошедших событий и — свобода. Вот и сейчас он освободился. Вот и сейчас он преодолел. Снова.

6.

Под дверь просунули записку. В ней было написано:

Как ты?

Э.

Всего-то. «Как ты?». Ники зло усмехнулся. Сейчас он находился в Германии, и видимо Эрик, член семьи, с которой он жил, решил начать таким образом общение. Да это просто смешно! Как он? Умирает уже который год. Заживо разлагается, вот как! Ники истерично смял эту записку и отшвырнул куда-то в сторону. Хорошо, он согласен в это поиграть. Он взял листок и принялся выводить строки: «Никто никогда за мной не следил, теперь я под надзором. Тюльпаны глядят на меня и окно за спиной, Куда свет раз в день вливается медленно и сходит на нет, И я нелеп, распластан, как силуэт из бумаги, Меж глазом солнца и глазами тюльпанов, Я безлик, я всегда стремился обезличить себя. Живые тюльпаны пожирают мой кислород. Н. Это были строчки стихотворения Сильвии Плат. И она высказалась лучше, чем Ники когда либо смог бы. Всегда под надзором и всегда один. Он горько усмехнулся. Ники осторожно выглянул из своей комнаты в коридор и прокрался к комнате Эрика. Почему-то внутри у него все забурлило, когда он тихонько просовывал листок под дверь. Он не мог не заметить тень по ту сторону двери, которая шевелилась и слегка шуршала, явно стараясь быть незаметной. Но на то это и тень. Ты видишь ее только когда сам пытаешься спрятаться, когда хочешь быть незаметным. Да, только тогда тебе видны и остальные тени. Ники развернулся и пошел в свою комнату, дальше бояться, страдать и храбриться перед сами собой же. С этого дня началась их переписка. Ведь на следующее утро Ники вновь нашел у себя в комнате записку, в этот раз тоже со стихами. Шторы в его комнате всегда были закрыты — чтобы лишний кусочек натурального живого света не мог подглядеть за его жизнью, жалкой жизнью. Он нехотя встал с кровати и подобрал записку.

В жизни должно быть нечто большее, чем это.

Я живу надеждой на мир, полный любви —

И тогда мы сможем жить в мире.

Э.

Нет, Ники в это не верил. Его осуждали всю его открытую жизнь. И пока что ничего кроме пряток с судьбой Ники в ней не видел. Его глаза слипались, но он смог вывести на клочке бумаги то, во что верил, раз у них с Эриком начался такой милый обмен собственными истинами. Разве сердце мое виновато? И какою любовь моя станет, когда белый туман растает? Н. Ники действительно не знал ответа. И как же он хотел его получить. В университете они друг друга почти игнорировали. Точнее, Ники старался там его избегать и сам не понимал, почему. С Эриком он чувствовал какое-то необъяснимое стеснение. Однако следующую записку он получил именно там. Он достал аккуратный листок из своего шкафчика и — замер.

Самим собой останусь до конца,

не изменю себе ни в чем.

Э.

Таков был ответ. У Ники расширились глаза от осознания. Кажется, в удивлении он даже приоткрыл рот. Эрик понял. Мало того, Эрик тоже… Вдруг из аудитории в коридор мерзкой клокочущей толпой повалили студенты, и в Ники кто-то врезался. Хотя, скорее, влетел всей тушей — толпа была безжалостна. Ой блять. И без того недовольный Ники поднял взгляд вверх и — Конечно же, над ним стоял Эрик. Почему-то красный и неловко улыбающийся. Недовольство Ники быстро сменилось смущением. Они стояли и смотрели друг на друга в такой близости, что Ники мог чувствовать одеколон Эрика. Виски и мандарин. Тревожно вкусно. А потом Ники удивился веснушкам Эрика, больше всего их было на носу. Такие милые и аккуратные… Карие глаза с расширенными зрачками глядели в его собственные с удивлением и извинением, а губы были слегка приоткрыты. Ему тоже не хватало воздуха, понял Ники и вдруг наконец-то осек свое столь пристальное разглядывание парня напротив. — Кхм, — пробормотал он. — Мы будем двигаться? — А надо? И Ники вспыхнул. Вот так, домой вернувшись, узник сидит недвижно за столом — безмолвье, тишина, стакан с вином. Н. Вот что написал Ники будучи дома. Вот что он аккуратно просунул в дверную щель. И вот что будет с ним по возвращении. Ничего хорошего. В тот день он встретил Эрика в университетской курилке. Эрик не курил, а разговаривал со своим одногруппником, и, о боже, Ники поймал себя на мысли, что не может отвести взгляда. Эрик стоял в длинном сером пальто, подчеркивающем широченные плечи, каждое его движение было пропитано удивительной мужественностью и величественностью. Его глаза прелестно щурились от солнца, а руки одновременно спокойно и эмоционально жестикулировали в такт словам. А когда Эрик увидел Ники и посмотрел на него — взрыв. Ники не мог передать глубины взгляда, который был ему адресован. В нем заключалось какое-то вселенское понимание, крепкое объятие. Ники потупил взгляд и со стыдом посмотрел на сигарету с своих пальцах. Она вдруг показалось ему такой противной. А потом Эрик подошел к нему с письмом в руке.

Мой голос — нагота, преследующая меня. 

         Знаю, сейчас я собираю крохи, которые унаследовал 

от их жажды великого света, 

от людей, которые превращаются в богов, но я не стыжусь своей нищеты.

Э.

Ники молча смотрел в эти стоки и не видел ничего, кроме обличающего всю душу прекрасного человека признания. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Эрик признается в удивительной вещи — он тоже прошел через это. Через отрицание, депрессию. Через уничижение как минимум от себя самого. Все, что он мог делать — собирать крохи, небрежные слова, которые ему бросали небрежные люди. Такие люди никогда не думают об отличных от них. Ники не хотел, чтобы Эрик видел его сейчас. Но тот все понял, конечно же, и вдруг обнял Ники, мигом вышибая из него весь дух. В этом объятии было столько борьбы, столько понимания, что Ники не выдержал и — совсем расплакался. Он беззвучно плакал, пока Эрик обнимал его, поглаживая по спине. Не утешительно. Скорее… с уверенностью? И Ники не мог понять, какова именно природа этой уверенности. Но объятия Эрика были теплыми и крепкими. Словно он хотел защитить Ники, подарить ему толику собственных сил. И Ники понял, что пропал. С этого дня они постоянно виделись в курилке. Иногда молчали, а иногда обменивались одинаково неловкими фразами. Эрик стоял рядом с курящим Ники и украдкой рассматривал его лицо, пока Ники делал вид, что не замечает этого. Ники хотелось, чтобы Эрик стоял ближе, и от осознания этого желания внутри все светилось. Медленно. Как свеча. Может потухнуть, стоит сделать слишком резкое движение рукой, но огонек такой привлекательный и трепетный. Обними меня крепче, маленький танцор.  Считай фары дорожных огней, Укрой меня льняной пеленой.  Ты пережил столько тяжелых дней.  Н. Он передал эту записку Эрику прямо во время «семейного» ужина. Все весело переговаривались, пока Ники неуверенно ковырялся в тарелке. Есть тоже бывало тяжело. Как и спать, и ходить, и видеть солнечный свет, вечно следящий и неприятный. Прямо как Эрик. Только вот его взгляд был чересчур приятен. Он давал силы. Силы потихоньку двигаться, силы вставать с кровати. Когда Эрик брал у Ники записку, он нечаянно коснулся его пальцев, и контакт обжег. Свеча. Ники украдкой следил за смягчающемся лицом Эрика, пока тот читал записку — нет, полупризнание. Стоило их взглядам пересечься, Ники начал активно пялиться в свою тарелку. После ужина они с Эриком пошли гулять по окрестностям микрорайона, в котором они жили. Они шли в молчании, как вдруг Эрик сказал: — Знаешь, ты похож на Марадону. Ники остановился и уставился в лицо Эрика. И расхохотался.

Быть может, и дойдут твои часы до роз в начале лета.

Э.

Прошло три недели с первого письма, и Ники не сдерживаясь улыбался в бумагу. А когда осознал свою улыбку, вдруг вскочил на ноги. Сейчас или никогда. Он нетерпеливо постучался в комнату Эрика, и ему открыли слишком быстро. — Эрик, — начал Ники, но не знал, как продолжить. — Я… — Да. Стоило проморгаться. Ники стоял и смотрел, и смотрел, и смотрел на Эрика. Тот был весь красный и такой убивающе нежный. — Ты же слушаешь The Beatles? — продолжил Эрик. Он казался настолько смущенным, что… — Ты никогда не узнаешь, как сильно мне на самом деле не все равно.  Ники с распахнутыми глазами и распахнутой душой стоял там, словно мокрый котенок. Нет, мокрый и влюбленный котенок. Он знал, что Эрик имел ввиду. — Ты никогда не узнаешь, как сильно я на самом деле тебя… Он не договорил. Эрик затянул его в комнату и поцеловал. Он целовал его с той же нежностью, с которой всегда смотрел. И это было… — Воистину, сила в любви!

7.

Натали сидела на скамейке в парке. С удивительно прямой спиной. Как арфовая струна. Ветер трепал волосы так, что пряди нещадно липли к губам. Сколько ни поправляй длинные локоны, они все равно будут лезть в лицо. И вот так всегда. Натали смотрела вперед: на серое небо, на редкие щуплые деревья, на трусливые травинки, пробивающиеся сквозь плитку — куда угодно, лишь бы не вниз. Видела все и не видела ничего. Сознательно себя обманывала. Когда раздался слишком долгий, слишком оглушительный раскат грома, она моргнула и нечаянно опустила взгляд на свои руки, смирно положенные на колени. Они были сплошь заляпаны багровой кровью. Невесомо тряслись. Вдруг дождевые капли упали на ладони и оставили после себя водянисто-кровавые разводы. «Надо же, дождь пошел», — подумала Натали. С кончиков пальцев правой руки стекла прерывистая дорожка крови. Медленно, медленно, медленно. Кап-кап. Кап. Красное. Натали крепко сжала губы и постаралась отвести взгляд от собственных рук, но теперь не могла. Кровь, двусоставная кровь, очаровательная в своей насильственности кровь гипнотизировала ее. Она убила человека, который изнасиловал ее, когда она была подростком. Вот так просто — отыскала его и изрезала громадное зловонное тело крохотным кинжалом. Она всегда хорошо натачивала ножи. Он умер уже после первых десяти ударов — сердце, печень, другие жизненно важные органы. Остальные сорок два удара явно были сделаны под влиянием нешуточных эмоций. Натали горько усмехнулась. Ей показались забавными такие сухие комментарии касательно своей дешевой мести. Так ведь наверняка поступают лишь слабые. Сильный забудет и уйдет вперед, не станет тушить свое шипящее эго обыкновенной местью. На скамейку рядом с ней вдруг опустилась хрупкая женская фигура. Сильно старше Натали. Женщина была облачена в светлые одежды. Удивительно, как она спокойно сидела вот так, под дождем, в длинной белой юбке, светлой кофточке, по-видимому, не переживая промокнуть или испачкаться. Она такая маленькая. И такая непохожая на Натали. Так они сидели — черная фигура и белая фигура. На одной скамейке. Молча. Молчание. Молчаливое дыхание. Молчаливое разглядывание рук. Молчаливый вопрос. Натали бы не посмела назвать витающее во влажном воздухе ощущение тишиной. Это было молчание. В нем не существует никаких звуков, мир замолкает. В молчании ты не слышишь звука дождя, не слышишь пения птиц или звука своего сердца. В тишине же это все не пропадает. В тишине ты существуешь как точка, затаившаяся, черная. В молчании тебя не существует. Молчание тебя поглощает. Женщина аккуратно кашлянула. И это не было похоже на разорванное молчание. — Вы поранились? Натали медленно повернула голову. — Нет, — она сделала паузу, особенно не думая над следующими словами. Она запретила себе думать. — Я убила. — М-м-м, — протянула женщина. — Убили? И каково это? Натали не сразу ответила. Но она запретила себе думать. Не сейчас, не с этой незнакомкой. Она выдохнула. — Благостно. И вновь воцарилось молчание длиной примерно в две минуты. Натали разглядывала собственные руки. Небольшие. Костлявые. Грязные. Женщина сказала: — Благость, я думала, заключается в божественном следовании. Это светлое чувство. Как тихая вера. Знаете, вера в себя и свое будущее, в свои поступки и их правильность. Вера в Бога, если угодно. Отчего-то мне кажется… вы себе лукавите, называя это чувство. Я вижу вас. — И я вас. Это объективная истина. То, что вы сидите рядом со мной. То, что носите светлую одежду. То, что я убила человека, — Натали смотрела вперед себя, но словно бы уже ничего и не видела. — Он насиловал меня. И был плохим по своей сути. Я избавила себя от мук. — И обрекли на новые. — Это проблема будущей меня. — С этим будет трудно справиться. И знаете… он не мог быть плохим по своей сути. Натали полуудивленно повернулась к женщине. — Понимаю, как это звучит, — она издала небольшой смешок. — Но среди нас нет полностью плохих. Плохих по своей сути. — Я не согласна. Женщина медленно и с улыбкой покачала головой. Словно бы видела Натали насквозь. Видела, что говоря о плохом и полностью черном нутре человека, Натали имела ввиду себя. Женщина сказала: — Нет, милая, вы не плохой человек. Постарайтесь себя в этом переубедить, — она пристально смотрела на лицо Натали. И та смотрела в ответ. — Знаете… я постоянная прихожанка одной милой церкви. И беспрестанно вижу новых людей. У них разные судьбы, и не все из них пришли в церковь быстро, но я вижу, как они меняются с каждой молитвой. Вера означает прощение и перемены. Перерождение, если угодно. Как вас зовут? — вдруг спросила она. — Натали. Женщина улыбнулась: — Рожденная. А есть имя с похожим значением. Рене — возрожденная. У Натали что-то сжалось внутри. — Хотела бы я иметь такое имя, — тихо произнесли ее губы, сами по себе. Возродиться, как пресловутый феникс возрождается пепла — это ли не счастье? Но Натали не могла себе этого представить. Не могла позволить. Ее вечная судьба — быть плохим человеком с плохими, слишком темными поступками и мерзким прошлым. — Никогда не поздно, — женщина снова улыбнулась. Как-то слишком нежно и обволакивающе. Она встала, порылась в сумке и нашла блокнотик с ручкой. Что-то быстро написала. И протянула Натали. Там она увидела номер телефона и адрес. — Это адрес церкви? Думаете, это так легко? — спросила она, имея ввиду сложность прихода в церковь с таким количеством грехов, которые на ней лежат. — Это адрес моего дома, — спокойно ответила женщина, словно не приглашала открытую преступницу в свою наверняка милую и светлую квартирку. — Заходите, выпьем чаю и прелестно поболтаем. И… я знаю, что это не просто. Вы должны сами этого захотеть. Натали смотрела в ее лицо и видела — понимание. Понимание… Сила для нее — для Рене — с того дня стала заключаться в вере. Она поверила этой незнакомке, а потом, шаг за шагом, стала пытаться верить себе, верить Богу. Поэтому она просто и с безмятежной улыбкой произнесла: — В вере. Сила заключается в вере. Она знала, что интервьюер сочтет это за ответ милой набожной девочки. Пускай. Но Рене никогда не считала веру понятием, связанным лишь с Богом. Он ей несомненно нужен и важен — но только лишь потому, что стал проводником к вере в смысле глобальном и обнимающем. Это вера в себя, в свое будущее, в свои поступки. А ту женщину из парка, конечно же, звали Стефани Уокер.

8.

Эндрю смотрел куда-то за плечо интервьюеру. Он долго думал, хотя ответ пришел в голову почти сразу, просто не желал там укладываться. Эндрю знал, что с этой длинной паузой ведущий чувствует себя неловко. Наконец он дал ответ. — В чувствах. Эндрю сидел на крыше и отчаянно старался не смотреть на лицо поганого рыжего парня. Эндрю затушил сигарету о бетонный пол и сказал: — Ненавижу тебя. Это не было истиной. Это не было ложью. Он прятал правду между прослойками вранья, откровенного и беспощадного. Никого на свете он так не хотел, как хотел Нила. Это никогда не было пошлым «хотеть». Это «хотеть» заключалось в вечном желании быть рядом, оберегать, смотреть, смотреть, смотреть. От Нила невозможно было оторвать взгляд. Каждое его движение, каждое слово вызывало в Эндрю желание подходить к краю все ближе и ближе. Без этого риска не будет и всего остального. А остальное — это… — Девять процентов от всего времени не ненавидишь. Эндрю обдумывал услышанное. Он не хотел, чтобы Нил вот так просто его обличал. — Девять процентов от всего времени я не испытываю желания тебя убить, а ненавижу — всегда, — ответил он, все еще пряча истину между ложью. И всегда до ужаса хочу прижать к себе. Блять. Рядом раздался смешок, показывающий, что Нил ему не поверил. От этого звука внутри Эндрю что-то пискнуло. — Когда ты так говоришь, я с каждым разом верю тебе все меньше. И терпение Эндрю кончилось. — Тебя никто и не спрашивает. И он взял и поцеловал его. Разрушил все стены, которые до этого в панике выстраивал, и вместе с этим он разрушил себя. Губы Нила на вкус были как потеря, как головная боль, и как сказка. Эндрю никогда не слышал сказок на ночь. А теперь она ждала его каждый день в общежитии после пар. Он зашел в комнату и увидел Нила. Такого прекрасного и оттого раздражающего. Нил сидел на диване и читал книгу. Из окна лился янтарно-оранжевый свет, созидавший вокруг Нила ореол светящегося нечто. Это нечто окрасило волосы в огненно-рыжий, а ледяной цвет глаз стал таким ярким, таким притягательным, что туда хотелось нырнуть и тонуть, и тонуть, и тонуть. Нил увидел его и мягко улыбнулся: — Эндрю. У того внутри все сжалось. Сжималось неизменно, каждый раз, стоило Нилу произнести его имя. Его вид, его голос, весь он — стоил целого блядского мира. Нил — это банк, в котором хранятся самые удивительные драгоценности и который нужно охранять от остального мира. Это самая дорогая машина, на которой хочется разогнаться под двести километров в час, чтобы услышать рык мотора в полную мощь. Это закат, на который можно смотреть бесконечно. Это круги на воде, гипнотизирующе расходящиеся и бесшумно живущие. Это великолепная картина самого чувственного и талантливого художника, руки которого должны целовать целые толпы. Нил — это казино, в котором хочется проиграть все свое состояние. Это фотография, на которую нужно смотреть каждый день, чтобы память не смела стирать волшебный кадр. Это украшения лучших ювелиров. Это любовный прерывистых вдох. Это аккуратные прикосновения. Это внимательный взгляд. Нил — это чувства. Эндрю понял это, когда впервые заглянул в его глаза. Настоящие глаза. До того, как он снял линзы, в его глазах не получалось утонуть. Линзы мешали. Но потом — Потом Эндрю каждый божий день мечтал нырнуть в яркие голубые озера очаровательных, смертельных глаз. И он нырял. И он задыхался. — Нил, — поприветствовал он, не в силах улыбнуться, но и не в силах не улыбаться. Просто это Нил. Так он действует на Эндрю всегда. И снова Нил посмотрел на Эндрю так, что внутри все перевернулось. Эндрю молча зашагал к Нилу и позволил себе упасть в его раздвинутые для объятий руки. Это все, что ему нужно было сейчас. Он лежал прямо на Ниле, а тот тихонько поглаживал Эндрю по спине, отчетливо говоря этим: «Я здесь», «Я настоящий, и мои касания настоящие», «Я не сделаю тебе больно», «Верь мне, а я буду верить тебе». Говоря: «Чувствуй, Эндрю». И Эндрю чувствовал. — Горячий шоколад, — слишком слабо, слишком нежно проговорил он. — Я могу сделать тебе сейчас, — почти прошептал Нил. И Эндрю, расплавившийся в прикосновениях Нила — ненавистного и любимого Нила — сказал: — Нет. Он хотел горячий шоколад прямо сейчас куда меньше, чем хотел с кровью отрывать себя от Нила. Всю свою жизнь Эндрю хоронил свои чувства на заднем дворе сознания. Не принимал их, убивал, гасил, как сдувают маленький огонек газовой зажигалки лишь слабым выдохом. А с Нилом он позволил себе чувствовать. Прошу, нет. Пожалуйста. Остановись, Сэмюэль. Хватит, умоляю. Нет. Никто его не слышал. А Нил смог. Смог слышать и слушать, хотел слышать и слушать. И это было бесценно. Поэтому Эндрю точно знал, что его сила — в чувствах. Когда долго нет чувств, ценишь каждый намек на них. А с Нилом их было так смертельно много. И это было так смертельно хорошо.

9.

— Смотри, опять бьют девочку на улице, — проговорила Мэри. С усмешкой. Абрам не смотрел. Это была истина, от которой не отмыться. — Здесь тебя зовут Бен, понял? — напомнила Мэри. Абрам потупил взгляд и все понял. Конечно, он понял. — Рынок. Вперед. Он незаметно кивнул и послушно пошел вперед. — Скажите, сколько стоит курица? — тщательно очищаясь от родного акцента, проговорил Абрам. — Семь, дорогой друг, — ответил продавец, милый старик. — такому юному мальцу готов отдать за шесть. — Возьму за три. — Милый, это слишком мало, я не могу тебе продать ее. Абрам, всегда прекрасно справляющийся с ролью бедняка-мальчишки, положил дрожащие руки на куриную грудку. — Простите, но больше, чем за четыре я не могу взять! Щелк — и мальчик-бедняк начинает вступать на поле дешевого скандала. — Не наглей, малец! — Ты не видишь эти лохмотья, дед? Отдай за четыре! — Паршивец, ты что себе позволяешь? Раз такой бедный, не покупай вовсе ничего, ешь из мусора. О, Абрам и так. Одно движение рукой… — А индейка сколько стоит, дед? — он пальцем указал в первый попавшийся кусок мяса. И когда старик отвлекся — щелк — грудка находится во внутреннем кармане потрепанной куртки. — Все равно ничего не купишь, малец, проваливай! Абраму уже не нужно было повторять. Он мигом состроил расстроенную гримасу и зашагал дальше. Цель была выполнена. — Достал? — спросила Мэри и, дождавшись кивка Абрама, сама напряженно кивнула. — Хорошо. И тут — отчаянный, рвущий душу крик. А затем раздался выстрел. Мэри с Абрамом переглянулись и мигом все поняли. На другом конце рынка показалось две фигуры. Хорошо, что две. От двух можно убежать достаточно легко. Короткое шевеление в стороне преследователей, и… стоп. Раз, два, три, четыре. Абрам громко сглотнул. Пять, шесть, семь. Сердце забилось чаще. О, блять, нет. Восемь, девять. — Девять, — неверяще прошептал он. И они рванули. Люди отца мигом заметили резкое движение и понеслись вслед за ними, не беспокоясь о хаосе, который шел с ними в ногу. Казалось, вместе с преследователями на них с Мэри надвигалась огненная лавина. Выстрелы участились. Мэри сдавленно вскрикнула. Ей попали в бок. Черт. Мгновение — и снова — в руку. Абрам схватил ее за руку, не раненную, и побежал еще быстрее. До машины оставалось немного. Ноги несли их так быстро, как это было возможно. Люди отца наступали с неистовой яростью и неугомонностью. Лавки по бокам мелькали, лица людей размывались, а сердце быстро стучало, выбивая ритм смерти. Ботинки Абрама скрипнули, когда его занесло на повороте к парковке, и они запрыгнули в машину. Мать на водительское сиденье, Абрам — на пассажирское. Частые выстрелы продолжались, а потом люди отца разбежались во своим автомобилям. Абрам глянул на мать. Место кровавого пятна от пули выглядело не хорошо. Выглядело, как приближающаяся беда. И они мчались немыслимые часы на немыслимой скорости, пока машины сзади их догоняли. Из них продолжали стрелять по беглецам. Вечно. Абрам заметил, что дыхание матери участилось. Вскоре оно стало походить на около животные хрипы, и Абрам всерьез забеспокоился. — Пересаживайся, — указала Мэри головой на сиденье водителя. — Что? — Меняемся, ты ведешь, я стреляю. Абрам отчего-то знал, что это плохая идея, но он не мог не повиноваться. Быстро выкарабкался на водительское место, и машину в этот момент слегка повело от неудобного положения, пока Мэри выбиралась назад, доставая пистолет. И вот — Абрам чуть сбавляет скорость, чтобы мать могла попасть по преследующим их людям. И вот у нее получается. Но в отместку она вновь получает пулю в плоть. Чуть ниже левого плеча. Чуть выше сердца. Абрам слишком хорошо знал это дело. Мэри в агонии застонала. — Гони! Гони! И Абрам гнал как мог. Прошли часы, когда им удалось оторваться. К этому моменту Мэри была совсем плоха. Абрам пытался поехать к больнице, но Мэри — Мэри уже все понимала. Когда они выехали к пляжу, ее взгляд был затуманен, тело безостановочно дрожало, а изо рта периодически капала кровавая слюна. Абрам хлопнул дверью и залез к Мэри на задние сиденья, в панике осматривая ее. Сердце было неистовым. Он не понимал, что она умирает. Но он знал. — Послушай сюда, — прохрипела Мэри. — Ты сейчас пообещаешь мне кое-что, — она закашлялась. Абрам судорожно закивал. — Продолжай бежать, понял? Скажи, что понял. — Понял, — его голос дрожал, руки тоже, он ничего не мог с этим поделать. — Ты никогда не раскроешь своей личности, всегда будешь врать и не перестанешь… — она снова закашлялась, и изо рта брызнула густая кровь. — Не перестанешь бежать. Абрам не хотел этого. Нет, нет, не сейчас, нет. Мэри взяла его за подбородок. — Обещай мне это! Ни к кому никогда не привязывайся, ври нещадно, ври мудро. И беги. Беги. Беги. Через несколько долгих минут мама умерла, и Абрам остался один. Один, преследуемый десятками людей. Один во всем мире. Он смотрел на полыхающую машину, пока в ней так же сгорал труп его матери. И тихо, невесомо плакал. Вдруг он почувствовал легкое прикосновение чьих-то аккуратных рук к лопаткам. Обернулся и увидел Эндрю, что внимательно за ним наблюдал. — В порядке? Нил подумал над ответом несколько секунд и сказал с мирной улыбкой: — Да. Кажется, на сей раз Эндрю ему поверил. Встал рядом и устремил взгляд на большую воду — к горизонту. Они стояли так и смотрели вперед. И не было никакой горящей машины, и пропал запах горелой плоти. Нил был готов врать всю свою жизнь. И так бы и было, если бы он не встретил Эндрю и лисов. Тогда он выучился любить, прощать, быть благодарным и — честным. Он нашел свою жизнь. Он нашел свою правду. — Сила в правде, — ответил Нил.