Шрамы и шоколадные торты

Комната пахла антисептиком и чем-то неуловимо грустным — как будто здесь навсегда застрял запах слез, прикрытых фальшивыми улыбками. Хёнджин сидел на подоконнике, прижимая колени к груди, и смотрел в окно. За стеклом шел дождь, капли стекали по мутному стеклу, словно чьи-то прозрачные пальцы рисовали невидимые узоры. — Ты опять не спишь? — раздался тихий голос с другой стороны комнаты. Хёнджин обернулся. В дверях стоял Феликс — мальчик с золотистыми волосами и большими глазами, в которых, казалось, жили все звезды, которые нельзя было увидеть из этого окна. — Не хочу спать, — пробормотал Хёнджин, проводя пальцами по шраму на щеке. Грубые следы ожога уже давно зажили, но он все еще чувствовал, как горит кожа под ними. Феликс подошел ближе и сел рядом, осторожно, будто боясь спугнуть. — Расскажешь, почему? — спросил он. Хёнджин вздохнул. Он ненавидел эти стены, эти правила, эту больничную тишину, которая давила на виски. Но Феликс... Феликс был другим. Он не смотрел на Хёнджина с жалостью или страхом. Он просто слушал. — Когда я был маленьким, — начал Хёнджин, глядя в темноту за окном, — я боялся собак. Они лаяли, а звук был таким громким, что мне казалось — они разорвут мир на куски. Зато кошек обожал. Они мягкие. И смотрят на тебя так, будто знают все твои секреты. Феликс улыбнулся: — У меня дома был кот. Рыжий, толстый. Всегда воровал еду со стола. Хёнджин хмыкнул. — Мне мама пекла шоколадные торты. Теплые, такие, что шоколад тек прямо по пальцам. А еще... — он замолчал, будто боялся, что голос дрогнет, — еще она делала молоко с медом. Говорила, что это от всех болезней. — А потом? — прошептал Феликс. — А потом я пошел в школу. Тень пробежала по его лицу. Он не хотел вспоминать, но слова уже лились, как те самые дождевые капли за окном — медленно, неотвратимо. — Они не любили меня. Говорили, что я странный. Что я верю в то, чего нет. — Хёнджин сжал кулаки. — Один раз... один раз они прижали мое лицо к утюгу. Феликс резко вдохнул. Его пальцы дрогнули, и он неосознанно потянулся к Хёнджину, но остановился, будто боялся сделать больно. — Идиоты, — прошептал он. Хёнджин рассмеялся — коротко, безрадостно. — Зато теперь я здесь. Где нельзя верить в фей, в русалок, в детские мечты. Где нельзя вызывать духов после десяти. — Он повернулся к Феликсу. — Ты тоже веришь в глупости? Феликс посмотрел на него, и в его глазах вспыхнул огонек. — Конечно. Я верю, что феи спят в цветах, а русалки поют в лужах после дождя. Хёнджин улыбнулся — впервые за долгое время. — Ты странный. — Зато мы теперь вдвоем, — ответил Феликс и осторожно, как будто проверяя, можно ли, взял его за руку. Их пальцы переплелись. После той ночи они стали неразлучны. Феликс показывал Хёнджину, как находить фей: — Смотри, — шептал он, указывая на солнечный зайчик на стене, — это они подают знак. Хёнджин смеялся, но все равно щурился, пытаясь разглядеть волшебство. А еще они прятались в пустой процедурной комнате, где Феликс рассказывал истории о драконах и принцессах, а Хёнджин слушал, затаив дыхание. — Ты придумываешь, — говорил он. — Нет, — улыбался Феликс. — Это правда. Просто не все могут это видеть. Однажды, когда дежурная медсестра забыла запереть шкаф с едой, они стащили шоколадный пудинг и съели его, прижавшись друг к другу в углу коридора. — Вкусно? — спросил Феликс, вытирая пальцем крошку с уголка губ Хёнджина. Тот замер. Сердце бешено застучало. — Да, — прошептал он. Феликс улыбнулся и, не говоря ни слова, наклонился. Их губы встретились — легкое, нежное прикосновение, сладкое от шоколада. — Это... это можно? — спросил Хёнджин, краснея. — Конечно, — рассмеялся Феликс. — Разве тебе кто-то запрещал целоваться? Хёнджин потупился. — Мне много чего запрещали. — Тогда теперь можно все. И они снова поцеловались — уже смелее, уже увереннее. Потом были объятия под одеялом, когда Феликс читал ему сказки. Пальцы, переплетенные так крепко, будто они боялись, что их разлучат. Шепот по ночам: — Ты веришь, что мы когда-нибудь отсюда выберемся? — Конечно, — отвечал Феликс. — Мы улетим на крыльях фей. Хёнджин закрывал глаза и представлял это. И впервые за долгое время ему не было больно.