Жена и вор

Вот жена, чей муж мирно спит. Вот жена, что лежит без сна, прислушиваясь к шагам внизу. Вор расхаживает по гостиной, иногда замирает, должно быть, рассматривает вещи, прикидывает вес, бросает в мешок. У воров вообще есть мешки? Нужно разбудить мужа, нельзя терять ни секунды, но так не хочется лишать его сна его понапрасну, вдруг ей чудится, ах, знать бы наверняка. Раз проснувшись среди ночи, муж не уснет до самого утра и уйдет на работу разбитый, весь день насмарку, не жизнь, а ад кромешный, и нет, жаловаться он не будет, ни за что не скажет прямо, что лучше б помер, чем так жить, но и скрывать не станет, будет уныло сидеть за ранним завтраком, скорбно сутулиться за ужином, и право, бог бы с ним, она уж как-нибудь переживет, только знать бы наверняка. Она знает, что знает наверняка, но наверняка ли она это знает? А вдруг шаги внизу вовсе не шаги, а просто шорохи и вздохи, что издает дом посреди ночи, когда поскрипывает половицами, потрескивает косяками. Но нет, она наверняка знает, что это не просто шорохи и скрипы, ну как наверняка, почти, наверно. Слишком размеренны они для простых скрипов, слишком похожи на шаги чужака, что ходит тайком по дому, угрожает самой незыблемости жизни. Но даже если она наверняка знает, что знает наверняка, или почти наверняка знает, что это не обычные шорохи, а самые настоящие шаги вора, который вломился в дом, крадется во тьме и кидает вещи в мешок — если только у воров есть мешки, — и даже если она наверняка это знает, как же ей разбудить мужа? Что он может тут поделать? Он хороший человек, достойный, добрый, умный, с характером, не без этого, и тогда ему под руку не суйся, но он не герой, не гроза воров, нет. Разбуди она его, и он тоже будет просто лежать, гадая, что же делать, когда в дом среди ночи вломился вор и готов обобрать тебя до нитки, или того хуже, вдруг решит, что должен дать отпор, спустится вниз, и вор проломит ему череп, свяжет, закинет в багажник, боже, нужно взять себя в руки. Лучше уж ничего не делать, просто переждать, пока все закончится. Пусть вор забирает, что хочет, хоть телевизор со стены, хоть серебряную голубку с каминной полки, да ради бога, будьте как дома, хотите — берите китайский фонарик, подаренный мамой на пятую годовщину, хотите — хрустальную чашу из столовой, забирайте все, мистер вор, кидайте себе, ломайте, тащите, крадите, как вам душе угодно, только выметайтесь наконец и оставьте нас в покое. Лучше остаться в живых в опустевшем доме, чем лежать мертвой подле изящного шкафа. Да, стоит признать, вор внизу не торопится. Должно быть, думает, что хозяева крепко спят, уютно посапывают под одеялом, а ему ничего не угрожает, спешить некуда, ну что ж, не торопитесь, крадите все, что нужно, но вдруг он решит подняться наверх, поискать деньги, серьги-колечки, порыться на туалетном столике, накрытом кружевом, что тогда? Она прислушивается, не скрипнет ли ступенька, не хлопнет ли входная дверь, но нет, шаги по-прежнему доносятся снизу, кто-то ходит из столовой в гостиную или из гостиной в столовую, сложно сказать наверняка. Позвонить бы в полицию, вот что нужно сделать, мобильник на тумбочке, рукой подать, но вдруг вор услышит, начнет подниматься, вдруг у него нож, вдруг этот нож — пистолет, вдруг полиция приедет к пустому дому и найдет только спящего мужа да жену-невротичку, делать ей нечего, гоняет людей заполночь, и сама не спит, и другим не дает? Лучше уж лежать и не двигаться, дышать размеренно, считать до тысячи, Миссисипи раз, Миссисипи два, да кого она дурачит, как вообще можно лежать спокойно, когда внизу посреди ночи расхаживает вор, рассматривает вещи, бросает в мешок — если только у воров есть мешки, — пока наконец не покончит с гостиной и не двинется дальше. А когда же ей самой выспаться, если на часах уже 3:10? Нет, ни за что ей не заснуть, пока по дому бродит вор, рыщет по шкафчикам, таскает ее вещи, и голова завтра будет просто раскалываться от недосыпа, хоть помирай, так стыдно, так тошно. Ведь нужно же было что-то сделать, пока был шанс, нужно что-то делать прямо сейчас, не теряя ни секунды, пока еще не поздно, ведь это она тут лежит без сна, слушает, как вор крадется в ночи, натянув пониже капюшон или балаклаву. Нет, не двигайся, даже не вздумай, лежи себе трупиком, будь умничкой, но она уже откидывает одеяло, опускает босые ноги на прикроватный коврик. Нужно только прислушаться, убедиться наверняка, прежде чем будить мужа. Бывает, что дом посреди ночи поскрипывает и потрескивает, и хотя она наверняка знает, что слышала не просто скрипы, а самые настоящие шаги, она узнает еще вернее, если откроет дверь. Накинув шелковый халат поверх коротенькой ночнушки и затянув пояс, она крадется к выходу из спальни. А вдруг вор услышал, как повернулась ручка, как щелкнул замок? Она застывает на пороге, прислушивается. Ничего не слышно, а нет, что-то есть, а нет, ничего. С лестничной площадки слышны шаги, теперь уж наверняка, не ошибешься, хотя будем честны, сердце в груди грохочет так, что вряд ли она хоть что-то слышит. Она начинает спускаться, держась за перила, ступает сперва левой ногой, потом правой, ступенька за ступенькой. Лишь бы вор не услышал, как она спускается, как осторожно ступает сперва левой ногой, потом правой. В то же время больше всего на свете ей хочется, чтобы вор услышал, как она спускается, как ступает сперва левой ногой, потом правой — лишь бы он испугался и сбежал, закинув за спину мешок, если только у воров есть мешки, да чему же еще у них быть, как не мешку, лишь бы он оставил их в покое, если только можно назвать покойной ночь, когда тебя поднимает в три утра возня вора, что рыщет по дому, крадет твои вещи, сводит тебя с ума. А ведь он может просто застыть на месте, услышав ее шаги. Он будет просто стоять и поджидать ее, глупенькую женушку в облегающей ночнушке, пока она, полураздетая, не спустится вниз, да-да, так он и сделает, и тогда уже она, а не муж, будет лежать на полу посреди ночи, связанная по рукам и ногам, рот заклеен скотчем, на шее петля, ночнушка задралась, а полицейский равнодушно осмотрит ее оголенные бедра и кудряшки на лобке, прежде чем накрыть все простыней. Вернись, вернись же, пока не поздно, вернись, пережди опасность, но она уже стоит у подножия лестницы, впереди прихожая, слева гостиная, справа столовая. Шторы на окнах задернуты, так что не видно ни рам, ни опущенных жалюзи, но  даже так сквозь них пробивается слабый свет уличного фонаря, что стоит рядом с кленом, и темнота слегка расступается. Она различает форму не предметов, но их частей — подлокотник дивана, угол буфета. Шагов не слышно. Вор выжидает. Быть может, он ждет, что она вернется в спальню, даст ему уйти спокойно, и тогда ему не придется душить ее веревкой, если только у воров есть веревка, не придется затаскивать ее за диван, если только он задумал тащить ее туда. Она просачивается в гостиную, где таятся формы не вещей, а их частей, где темнота не хочет быть плотной. Она — кошка в ночи, шерсть дыбом, усы торчком. Внезапно она каменеет, закрывая рот рукой, точно на афише в фойе кинотеатра, тело женщины, пронзенной страхом, в полураспахнутом халатике, но нет, это шумят снаружи, может, дверца машины хлопнула, или девочка-соседка вернулась со свидания, или в мусорный бак залезла белка, или еще что. Но вдруг вор ее поджидает? Вдруг он сидит на диване? А ведь кто-то там сидит, она различает темную фигуру вора, только ее и ждет, или это просто подушка, да успокойся же наконец. На дворе гребаные три утра, а она крадется по собственному дому, точно сумасшедшая, шарит во тьме руками, волосы дыбом. Ей бы закрепить их заколкой, подвязать пучком, но кто ее здесь увидит, в почти полной-то темноте. Хотя вор должен быть где-то здесь, она же слышала шаги, если это вообще были шаги, но чем же еще им быть. Она продвигается от дивана к креслу, от кресла к столику с лампой, от столика с лампой к плееру на шесть дисков, вглядывается во тьму, нашаривает предметы одной рукой, другой стягивает тоненький халат у самого горла. Новехонький телевизор по-прежнему на стене, серебряный голубь на каминной полке, ничего не пропало, все на своих местах. Да в доме ли он еще? Теперь она почти бежит, ныряет в темную столовую, но хрустальная чаша по-прежнему на столе, влетает на кухню, но шкафчики по-прежнему закрыты. Должно быть, вор услышал ее шаги на лестнице. Он сбежал, скрылся, она спасла дом. Она победила. Вернувшись в гостиную, она проверяет входную дверь, но нет, все заперто. Она оборачивается, прислушивается. Он мог залезть в окно. Мог забраться тут, или там, или бог знает где. Она проходит по комнатам на первом этаже, проверяет окна — все закрыты, проверяет дверь на кухне, что выходит на веранду — заперта. В гостиной она падает на диван, запрокидывает голову. Надо бы вернуться в постель, но ей нужно знать наверняка, верней, чем наверняка. А вдруг он прячется в углу? Вдруг нападет на нее? Нападет, украдет, изобьет, увезет — ну-ну, успокойся. А вдруг он сидит снаружи, выжидает? Лучше б она нашла разбитое окно, открытые ящики, разбросанные всюду подставки и карты, пускай бы пропал и телевизор, и хрустальная чаша. Руки вьются узлами, точно она тащит тяжеленную коробку. Все тело сжато, как кулак. Наконец она толчком встает с дивана, подходит к двери. За дверью — двор, клен, ночь. Чуть подумав, она отпирает засов. Открывает дверь, смотрит сквозь москитную сетку на темную дорожку, на газон у дороги. Свет фонаря стекает по листьям клена, едва заметно подрагивая. Она закрывает дверь и смотрит на замок, но запирать не запирает. Если уж вор войдет, значит, так надо. Покончим с этим, сколько можно, все нервы на пределе. Она поднимается в спальню, ныряет в постель рядом со спящим мужем, вот уж кто не шелохнется. В темноте она лежит без сна, прислушиваясь, не хлопнет ли дверь, не раздадутся ли шаги, но нет, вроде не слышно, ах, знать бы наверняка. Утром муж уходит на работу, а жена кружит по дому, открывает ящики, заглядывает в шкафы, проверяет антресоли. Муж сказал, что дверь была открыта, должно быть, он забыл запереться вечером, а ведь по району прошла волна ограблений, осторожность не помешает. Быть может, думает она, вор прятался в углу и выскользнул наружу, едва она вернулась в спальню. Он уже побывал в гостиной, знает, что там есть, видел китайский фонарик на столе, видел серебряного голубя на каминной полке, он еще вернется, наверняка вернется. Дом не то чтобы большой, они же не богачи какие, но и не жалуются, вещей хватает, как говорится, есть камера и блендер, и два чемодана, и та шикарная коробка из-под конфет, да что ж это, у нее уже в голове мутится. Ночью она наверняка слышала шаги, но что вообще можно утверждать наверняка посреди ночи, и даже если то были не шаги, а просто шорохи и скрипы, с чего бы это должно ее успокоить? Если она выдумала шаги, то и все вокруг выдумать могла: мужа на работе, дом, брак, как однажды в первом классе упала со стула, а Джон Коннор улюлюкал: «Померла, померла!». Она ощупывает свои руки, щеки. Вот же она. Настоящая. Она ждет мужа с работы. Ждет ночи. Ночью жена лежит без сна рядом со спящим мужем. Он чуть отвернулся, дышит легко, спокойно. Вечером он проверил двери, запер окна, в районе волна ограблений, да-да, говорят, буквально на днях. Снится ли что-то мужу, что спит так мирно? Снится ли ему жена? В темноте она прислушивается к шагам внизу. Вор осторожно расхаживает по гостиной, то замирает, то крадется снова. Вор знает, что она здесь, знает, что она прислушивается. Шаги совсем не похожи на скрипы и вздохи, что издает дом посреди ночи, на этот раз она знает наверняка — или почти наверняка, да и кто бы мог сказать наверняка, в таком-то положении. Вор вернулся завершить свое темное дело, брошенное прошлой ночью, ведь она спугнула его, когда он шарил по гостиной, она прогнала его. Вот она, лежит без сна, охраняет дом. Жена сбрасывает одеяло, надевает халат, выходит в коридор. А как же еще убедиться наверняка? Хватит, сколько можно, пора с этим покончить. Ей нужно поспать. Она сходит по лестнице, не скрываясь, топочет босыми пятками по ступенькам. Спустившись, шепчет: «Есть здесь кто-нибудь?». Никто не отвечает. «Я знаю, что ты здесь». Шагов больше не слышно. Уже не колеблясь, она входит в гостиную. Она уверенно расхаживает во тьме, решительно шарит по углам. Касается подлокотника дивана, спинки кресла, качалки, стен. Вора нигде нет. Она осматривает столовую, где хрустальная чаша припала к столу, точно зверек, выходит на кухню. За окном слабо белеет стена гаража, пара темных шезлонгов лежит на черной траве. Вор опять ее обманул, хотя был здесь всего пару секунд назад, слушал, как она спускается по лестнице. А теперь его уже нет. Растворился в ночи, исчез под темным капюшоном или балаклавой. Пора о нем забыть, забыть обо всем, пора подняться к себе и лечь спать рядом с мужем, что мирно лежит в постели и видит сны. Но как же можно просто подняться и лечь спать рядом с мужем, что мирно лежит там, в такую ночь? Она слишком взбудоражена, чтобы лечь спать. Нет-нет, сон не для нее, в такое время спят мужья, спят добрые честные жители. Только воры да жены бродят по ночам. На кухне тепло, стоит теплая летняя ночь. Должно быть, вор вошел через заднюю дверь, ведь она отперла ее, как только муж отправился спать. Не сбежал ли вор тем же путем? Она открывает дверь и выходит на веранду — да и не веранда это, просто четыре ступеньки и широкое крыльцо, пара столбиков под козырьком крыши. Сквозь теплую толщу воздуха иногда пробегает прохладная рябь. Стоит тепло-прохладная ночь, на черном небе россыпь звезд, долька месяца точно кресло-качалка. Она спускается по ступенькам, остро-мягкая трава холодит босые ступни. Проходит мимо ряда елей, отделяющих двор от соседей — мужа с женой, что мирно спят в постели, — проходит мимо сосновой изгороди, мимо гаража. Должно быть, вор стоял здесь, посреди темного двора, изучал их дом, размышлял, как пробраться внутрь. Вот он, безопасный мирок задних дворов и живых изгородей, людей, мирно спящих по ночам за запертыми дверьми, под качалкой-луной. Где-то здесь должен прятаться вор. Но где же это где-то? Это где-то нигде. Упав на шезлонг, она запрокидывает голову и вытягивает ноги, скрестив лодыжки, так что шелковый халатик расходится на коленях. Теплая летняя ночь, тусклый свет уличных фонарей над крышами, отличная ночь для воров и мародеров. Должно быть, он поднялся на крыльцо, на пробу дернул дверь — о чудо, открыто! В ветвях кто-то копошится. Кошка? Енот? Если вор прячется под деревьями, то рано или поздно ему придется выйти. Он ведь просто ждет, когда она вернется к себе наверх — если только он здесь, — ждет, когда можно будет покончить с этим делом, хотя она то и дело мешает. Она искоса смотрит на соседний шезлонг, словно пытаясь поймать кого-то врасплох. Но вора там нет. Она оглядывается. Его нет и там. Его нет ни там, ни там, ни там, ни там. Он ушел, ее вор в ночи, он больше не хочет их грабить. Она оборачивается, смотрит на дом. В тепло-прохладной ночи, под качалкой-луной, она выжидает, она наблюдает, она взбудоражена, она готова. Она поджимает и выпрямляет пальцы ног, сжимает ручки шезлонга, откидывает с лица прядь волос. Внутри приливной волной вздымается ночная печаль, еще немного, и она не то разразится рыданиями, не то горько захохочет. Всюду загорится свет, в окнах замаячат лица, луна откинется в кресле-качалке и упадет с неба. Ступни зудят. Вскочить бы, вырваться! Всему есть предел, и ожидание уже невозможно сдержать в груди. Взбегая по ступенькам, жена бросает быстрый взгляд через плечо. Она заходит на кухню и запирает дверь, которую муж запер перед сном. Из коробки под раковиной она достает большой пластиковый пакет с завязками. Открывает второй пакет, вкладывает его в первый. Замирает, прислушивается, наконец, открывает дверь подвала. С крючка на обратной стороне она снимает бейсболку, натягивает козырек пониже. Закрывает дверь и проходит через кухню в темную гостиную. Берет заводные часы со стеклянными стенками, кладет в пакет. Берет с журнального столика расписной итальянский поднос и статуэтку слоновой кости, девушку с зонтиком, кладет в пакет. Она быстро и уверенно проходит по комнате, забирает фарфоровую вазу со страусиными перьями, серебряного голубя с каминной полки, фотоальбом с поездки в Калифорнию, сменные лампочки из нижнего ящика углового шкафа, два пульта от телевизора, словарь, фотографию в рамке, где она в соломенной шляпке стоит у ручья, небольшую картину с женщиной, что устроилась почитать под стогом сена, письма из ящиков, деревянную сову. Из столовой она забирает хрустальную чашу и набор синих бокалов, из кухни — серебряную салфетницу, кофеварку, часы. Подсвечивая себе путь фонариком, она волочит тяжелый пакет по ступенькам в подвал, тащит мимо электропечки и водонагревателя, подтягивает к куче коробок и сломанной мебели в углу. В коробках свалена старая посуда, папки с ненужными уже медкартами, забытые перчатки и шляпы. Она заталкивает пакет с краденым добром между коробками, а сверху кладет перевернутый стол с тремя ножками. Поднявшись, она снова вешает кепку на крючок. Закрывает дверь подвала. На кухне возвращает фонарик в ящик. Она проходит через гостиную, поднимается по лестнице, открывает дверь спальни. Муж спит, лежа на спине. У него нос маленького мальчика. Она снимает халат, ныряет под одеяло, и ее омывает темным спокойствием, что бежит и струится, как ручей по галечному руслу. Она закрывает глаза, проваливается в сон и спит как убитая.