Мириам Уизли

Октябрьское солнце в кибуце Нир Оз палило нещадно, превращая воздух в густую, горячую патоку. Даже в тени старого фигового дерева, раскинувшегося у моего дома, дышать было тяжело. Я, Мириам Шлиссельман, шестидесяти с небольшим лет, сидела на веранде, потягивая холодный чай с мятой из потёртого стеклянного стакана. Лёд в нём давно растаял, оставив лишь лёгкую прохладу, но я всё равно прижимала стакан к виску, пытаясь унять лёгкую головную боль, вызванную жарой. Мой дом — скромный, одноэтажный, с белыми стенами и красной черепичной крышей — утопал в зелени: по забору вились виноградные лозы, а в саду, где я провела утро, благоухали базилик и розмарин. Кибуц жил своей жизнью: где-то вдалеке гудел трактор, дети соседей визжали, играя в догонялки, а над всем этим гудением витал запах свежескошенной травы и раскалённой земли. День начался как обычно. Я проснулась на рассвете, когда небо только начинало розоветь, и первым делом вышла в сад. Мои манго, которые я с таким упорством поливала всё лето, наконец-то начали краснеть, и я, встав на цыпочки, осторожно сорвала один спелый плод, вдыхая его терпкий, чуть сладковатый аромат. «Хороши, черти», — пробормотала я, вспоминая, как в Москве, в нашей тесной хрущёвке, я мечтала о таком саде. Тогда, в семидесятых, репатриация в Израиль казалась несбыточной мечтой, но вот я здесь, в кибуце, с землёй под ногтями и солнцем, которое, кажется, решило меня зажарить. После сада я зашла к Саре, моей соседке и подруге, с которой мы могли часами спорить о политике, рецептах и её проклятых курицах, которые опять раскопали мои петуньи. Сара, седая, как и я, но с энергией двадцатилетней, стояла у своего курятника, размахивая руками и отчитывая птиц, словно они были её непослушными внуками. — Мириам, клянусь, эти твари нарочно лезут к тебе! — крикнула она, заметив меня. Её глаза блестели от смеха, несмотря на возмущённый тон. — Может, зажарим одну к шаббату, а? — Сара, оставь своих кур в покое, — ответила я, качая головой и пряча улыбку. — Лучше помоги мне с рассадой перцев, я хочу ещё грядку разбить до осени. Мы посмеялись, выпили по чашке крепкого кофе, который Сара заваривала так, что ложка стояла, и обсудили последние новости. В кибуце все знали всё про всех, и сплетни распространялись быстрее, чем огонь по сухой траве. Кто-то рассказывал, как сын Хаима уехал в Тель-Авив, бросив работу на нашем заводе, а кто-то шептался о новом парне, который приехал в кибуц и якобы флиртует с половиной местных девушек и некоторыми парнями. Я слушала вполуха, думая о своём: о детях, которые давно уехали — кто в Хайфу, кто в Америку, — и о том, как бы уговорить их приехать погостить. К обеду я вернулась домой, чтобы приготовить что-то лёгкое. Хумус, пита, пара огурцов из сада и немного оливок — вот и весь мой обед, который я ела прямо на веранде, листая старый выпуск «Едиот Ахронот». Газета была недельной давности, но я всё равно читала, хмурясь от новостей о протестах против судебной реформы и о терактах в Самарии. «Опять неспокойно», — подумала я, отгоняя тревогу. Здесь, в кибуце, мы привыкли жить рядом с опасностью, но всё равно верили, что беда обойдёт стороной. После обеда я решила немного отдохнуть и устроилась в гостиной с книгой. «Гарри Поттер и Кубок огня» — потрёпанный томик, который я когда-то читала своим детям, пока они не выросли и не начали дразнить меня за любовь к «детским книжкам». Но я обожала эту историю, особенно Молли Уизли — женщину, которая могла накормить целую армию, отчитать близнецов и при этом оставаться тёплой, как домашний очаг. Я листала страницы, улыбаясь сценам в Норе, и думала, что, будь у меня волшебная палочка, я бы точно навела порядок в саду одним взмахом. К вечеру жара немного спала, и я вышла прогуляться по кибуцу. Дорожки между домами были усыпаны мелким гравием, который хрустел под сандалиями. Я остановилась у общего сада, где местные детишки поливали клумбы, хихикая и обрызгивая друг друга водой из шланга. Один из них, рыжий малыш лет семи, подбежал ко мне и сунул в руку жёлтый цветок одуванчика. — Тётя Мириам, это тебе! — гордо заявил он, и я рассмеялась, потрепав его по вихрастой голове. — Спасибо, солнышко, — ответила я, чувствуя, как сердце сжимается от нежности. Я всегда любила детей, своих и чужих, и в кибуце их было полно — шумных, весёлых, как маленькие ураганы. Вернувшись домой, я заварила ещё одну чашку чая, на этот раз с жасмином, и села писать сообщение дочери. «Приезжай на Симхат Тора, — писала я, — сделаем твои любимые латкес, и я покажу тебе, как выросли манго, и помидоры ещё не закончились». Я улыбалась, представляя, как она закатит глаза, но всё равно приедет. Закончив, я отправила ей фотографию свежесорванного манго и пошла умываться. Ночь пришла быстро, как занавес в театре. Я легла в кровать, укрывшись тонкой простынёй, и открыла окно, чтобы впустить ночной ветерок. Запах жасмина смешался с ароматом сухой земли, а цикады за окном пели свою бесконечную песню. Я закрыла глаза, думая о завтрашнем дне: надо купить персиков на рынке, позвонить сыну в Америку, проверить, не пожухли ли розы в саду. Сон накрыл меня мягко, как волна. А потом — сирена. Я подскочила, сердце заколотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. Вой был резким, раздирающим, как крик раненого зверя. Я знала этот звук, знала, что он значит. Ноги запутались в простыне, но я всё же выскочила из кровати, хватая телефон и бросаясь к убежищу. Маленькая комната в углу дома, с толстыми бетонными стенами и запахом сырости, была моим спасением. Я захлопнула тяжёлую дверь, прижалась спиной к холодному бетону и попыталась отдышаться. Телефон не ловил сеть, экран мигал пустым сигналом, и это было хуже всего. Тишина за дверью казалась зловещей, как дыхание хищника. Шаги. Тяжёлые, быстрые, чужие. Они приближались, и каждый звук бил по нервам, как молот. Дверь убежища задрожала от удара, и я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Голоса — резкие, злобные, на языке, который я не понимала, но от которого волосы вставали дыбом. Дверь затрещала, и я поняла, что это конец. Страх сковал тело, но в голове билась мысль: «За что? Я же просто хотела жить». Я закрыла глаза, шепча молитву, которой учила меня мама, и ждала. Боль пришла быстро, но я не хочу вспоминать. Не хочу думать о том, как тьма поглотила меня, как жизнь, которую я так любила, выскользнула из рук. Я не успела. Не успела обнять детей, не успела посадить персиковые деревья, не успела сказать Саре, что простила её за куриц. А потом — пустота. Я открыла глаза в темноте. Она была мягкой, бархатной, бесконечной, как космос. Голос, глубокий и спокойный, но с ноткой сожаления, зазвучал прямо в моей голове. — Мириам, — произнёс он, и моё имя отозвалось эхом в пустоте. — Твоя жизнь оборвалась слишком рано, и это несправедливо. Я не могу вернуть тебя назад, но могу дать второй шанс. Компенсацию за то, что ты пережила. — Кто ты? — прошептала я, не уверенная, говорю ли вслух. Мой голос дрожал, но любопытство пересилило страх. — И что за шанс? — Я сотру боль твоей смерти, — ответил голос, мягкий, но твёрдый. — Ты будешь знать, что произошло, но это не будет терзать твоё сердце. Ты станешь другой женщиной, в другом мире, где магия реальна, а твоя сила и любовь найдут новое место. Ты станешь Молли Уизли, матерью, женой, волшебницей. Ты любила эту историю, не так ли? Читала её детям, пока они не выросли. Кто я? Я Господь, Бог ваш, который вывел вас из Египта, где вы были рабами. Я замерла, и по моим щекам полились слёзы. Господи… — Не плачь, Мириам, ты прожила счастливую жизнь, я люблю тебя и никогда не был разочарован тобой. Подумай о моём предложении. Я вытерла слёзы и послушалась. «Гарри Поттер». Книга, которую я перечитывала в кибуце, когда скучала по детям. Молли Уизли — женщина, которую я обожала за её твёрдость, доброту и умение держать семью вместе. Но стать ею? Никогда не думала в таком ключе. — А что будет с настоящей Молли? — спросила я, чувствуя, как в груди смешиваются надежда и сомнение. — Её время в этой истории завершилось, — ответил голос, и в нём мелькнула печаль. — Но её дух останется с тобой, в твоих действиях, в твоей любви к тем, кто станет твоей семьёй. Ты согласна, Мириам? Это твой шанс начать заново, исправить то, что можно, и прожить жизнь, полную магии. Я молчала, глядя в темноту. Вспомнила своих детей, запах жасмина, вкус персиков, смех рыжего малыша с одуванчиком. А потом подумала о Норе, о рыжих Уизли, о Гарри, которому так нужна мать, и о Волдеморте, которого я, может, смогу перехитрить. Сердце сжалось, но я кивнула. — Да, я согласна. Тьма дрогнула, и голос, теперь с тёплой, почти весёлой ноткой, произнёс: — Удачи, Мириам Уизли! И мир вспыхнул светом.