Враги становятся друзьями

Идя осторожно из дворца, граф говорил про себя все что только можно и нельзя, ругал за согласие с Пушкиным пойти на дуэль. Сам ведь знал, что так будет! Дурак! Однако все оскорбления на свой счёт, граф говорил не вслух, а в голове. Сжав кулаки и держа ровно свою спину и лицо. Однако шаг был непривычно медленный из-за боли по всему телу. К спине прилипала одежда, которая начинала высыхать на крови и ужасно тянуть раны. От этого желание повести плечами становилось больше, но любое движение данной частью тела вызывало тихое мычание от возникшей боли вновь. Каждый шаг хоть и вызывал трудность, но в голове была одна цель дойти до Пушкина. Когда раны начинали ныть, приходилось останавливаться и глубоко дышать, чтобы та немного стихла. После чего отправляля вновь в путь, вместо посиделок, опирался на спинки лавочек, либо на какие-то возвышенности. — чтобы я, ещё раз? — негромко приговаривая граф, смотрел вперёд чуть расплывчато — да, никогда в жизни. И вот спустя приблизительно пол часа, видя знакомые очертания дома поэта, Александр позволил себе вздохнуть чуть глубже и сжав зубы, выдохнуть через появившуюся боль. Преодолев дверь и лестницу, граф неторопясь поднял руку и постучал в заветную дверь. Та открылась мигом, после первого же стука. На пороге стоял взволнованный и уже переодетый Пушкин во все домашнее. Поэт быстро взял графа под руку и помог зайти в квартиру, закрыл дверь. — Александр Христофорович…— быстро подошёл к шкафу поэт— он вас розгами, да — опираясь на стену рукой Бенкендорф проговорил негромко —Да.. Изнемогаю от боли, надо прилечь — каждое слово давалось с трудом, глаза постепенно начинали подводить графа, создавая пелену. На это Пушкин оборачивается уже с подготовленными материалами — Ясно...присядьте... или лучше прилягте куда-нибудь... и спину оголите. — чувствуя на себе сильную ответственность. Кто бы мог подумать, Пушкин будет помогать своему цензору.. У поэта мелькали такие мысли, но быстро заменялись другими. Наблюдая за раздеванием графа, однако мундир снять удалось, а вот рубашку нет.. Пушкин от такого сам впал в шок. –– Отлично… подождите минутку... –– кое как совладав с голосом Пушкин достал из шкафа маленькую, жестяную баночку и поставил ее рядом на тумбочку. После развернулся и ушел прочь из комнаты. – я за водой, Александр Христофорович. – лежащий без сил граф на диване, смог негромко проговорить – Спасибо за заботу, Александр – на данные слова Пушкин выкрикнул из ванной комнаты – Не за что... – тем временем набирая в тазик прохладную воду. В голову поэта сразу стали приходить мысли «вот и постреляли..». Наблюдал поэт рассеянным взглядом за набирающейся водой, сфокусировал зрение только тогда, когда вода полилась из таза в ванну. Взяв таз и полотенце, поэт пошел обратно в комнату. – Александр, Христофорович, сейчас может быть, немного больно, потерпите? – хрипя от тяжести таза, проговорил молодой человек и поставил тот на ту же тумбу, смотря на графа. – Да, конечно. – пробубнил граф в подушку уже готовясь к лечащим мучениям. – Хорошо – переведя взгляд на полотенце и намочив то в воде, парень принялся медленно проходить им по спине графа. Смачивая одежду для дальнейшего ее удаления, спустя несколько минут после обильного смачивания, поэт попытался убрать ткань от спины. В каких-то местах уже спокойно отставало, где-то еще держалось. Поэтому смочив вновь полотенце, стал проходить осторожно по местам, где ткань не хотела отходить. Через пару действий поэт попробовал вновь убрать ткань со спины, но в этот раз данное действие уже увенчалось успехом. Убрав подальше испачканную одежду, поэт принялся к промыванию кровавых полос от розг. – Сильно больно? – наблюдая за легким подергиванием плеч, беспокойно спросил поэт. – Да, но я стараюсь терпеть – осторожно повернув голову в сторону поэта, проговорил граф. – Дышите глубоко...– прошептал Пушкин осторожно проходя по самим ранам намоченным полотенцем. Дыхание Бенкендорфа тем временем заметно замедлилось и стало тяжелее, от внезапной боли мужчина сжал в руках постельное бельё до скрипа ткани. Отстранив окровавленное полотенце от лежачего, принялся выжимать полотенце над тазиком, наблюдая, как окрашенная розовая вода стекает в таз и окрашивает воду таза. Убрав тазик с тумбы, поэт взял в руки жестяную баночку. – Сейчас может быть еще больнее, если что, кричите, не сдерживайтесь...– смотря на баночку и открывая крышку проговорил поэт. Заметив дрожь тела, осторожно провел рукой по живому плечу, пытаясь немного успокоить. – Хорошо, не волнуйтесь...– немного набрав на пальцы вязкой, холодной, бело-прозрачной мази, поэт начал аккуратно наносить на оставленные полосы. Из груди мужчины стал вырываться крик, от чего схватив подушку с дивана и укусив ту закричал, высвобождая легкие. Невольно выгибаясь в спине и пытаясь убрать спину подальше от рук. – Тихо, тихо – на что поэт стал пытаться хоть как-то придержать тело, не давая двигаться. – Спокойно. Иначе могу сделать хуже...– видя все состояние, поэту было самому тяжело смотреть на такого вида графа. – Давайте, дышим... считайте от 50 в обратном порядке...– вздохнув рвано, пробубнил Александр, прикладывая пальцы к ранам и осторожно по ним водя. – 50 – граф же принялся тихо считать, как предложил Пушкин, чтобы немного отвлечься от действий на спине. 49…37 – до 37 каждый мазок Пушкина для графа отзывался вздрогом спины, однако дальше – 36..26 – говорить было куда легче, под конец к – 10,9,8..– Бенкендорф говорил уже спокойно цифры по порядку к – 3,2,1 – голос был спокоен и не скажешь, что старший мужчина лежит и терпит, пока обрабатывает его спину, тот, кому он приходится цензором и относится достаточно предвзято. Однако после помощи Александр понимал, что отношение у него с Пушкиным изменились. Пушкин же смотрел за всеми действиями тела мужчины. Сперва было боязливо мазать раны, но со временем поэт и сам стал успокаиваться вместе с голос графа. И вот, руки замерли над последней, достаточно глубокой раной. – Граф, держитесь.– Придержав все так же за бедро, молодой человек, стал немного вдавливать в постель и аккуратно наносить на нее мазь. – Мне уже немного легче, спасибо Вам, Александр – на последнюю рану уже просто крепко обнял подушку и уткнулся в нее. Только, как оказалось, это было первое ощущение, к сожалению, с каждым мазком боль возвращалась вновь. От этого мужчина зажмурил с такой силой глаза, что из тех потекли слезы, со слезами вырывался и крик, однако сейчас граф пытался, не кричать. – Хорошо...– прошептал поэт и отстраняясь закрыл банку с мазью.– Полежите немного, чтобы мазь впиталась. – после небольшой паузы, поэт добавил – Вы правда молодец, очень хорошо держались..– у Пушкина не было сил что-либо отвечать после всех происшествий. Чувство гостеприимства одолевало вверх, да и что за хозяин и не предложил чай с перекусом.. – Хотите , я вам сделаю чаю? – данное предложение слегка графа воодушевили и тот приподняв голову, чуть повернулся в сторону поэта – Хорошо. У вас есть что-нибудь перекусить? – немного с хрипосцой проговорил граф, смотря на поэта, правда шея в данном положении начала затекать и пришлось вернуть в прежнее положение. – Да, конечно, что хотите? – послышалась улыбка поэта « Все таки слушать более оживлённый голос Бенкендорфа, мне нравится куда больше.» – Что-то лёгкое, но не сладкое – уже не смотря в сторону поэта ответил граф. – Может ягод или бутерброды? Есть печеньки – Пушкин все таки хотел угостить вкусностями графа, он ведь хороший хозяин! На это граф вздохнул, но отказываться не стал – Да, давайте. – и тут Александр понял, как оказывается горло пересохло и хочется пить, после всего происшедшего. – Отлично…– поэт хотел что-то предложить еще, но граф успел сказать, отрезав – Как раз стресс заесть.– голос у Бенкендорфа был до невозможности уставшим и измученным. – Подождите минутку – Пушкин на это слабо грустно улыбнулся и не выдержав, погладил серебристые волосы графа, которые уже были растрепаны по всей голове. Почувствовал несильное движение головы мужчины, поэт быстро убрал руку и пошел на кухню, будто ничего и не делал. Услышав, как Пушкин быстро ушел, скорее всего, из-за движения головой, граф решил подать голос, чтобы дать понять, что все в порядке. – Как же всё-таки общая беда объединяет людей. – Или несправедливость – услышав слабый голос графа, Александр успокоился и пробубнил, идя на кухню, поставил чайник. Пока тот вскипал, ягоды стал перекладывать в одну тарелку. В другую тарелку, начал насыпать печенья, сушки и орешки. Как только чайник вскипел, стал заваривать чай. Взял чай и понес в комнату, поставил на тумбочку – сейчас бутерброды сделаю... вам с чем? – Можно с колбаской и сыром, пожалуйста? – граф хотел подняться, но раны на спине не дали этого сделал. От чего пришлось вновь лечь на диван. Честно мужчине хоть и нравилась такая забота, но само положение не давало покоя, было ощущение уязвимости. Пушкин тем временем услышав ответ на свой вопрос, вновь ушел на кухню, найдя колбасу и сыр, нарезал и положил все это на хлеб. Получившееся творение положил на тарелку и, зайдя в комнату, поставил тарелку на тумбу. – Спасибо большое – граф аккуратно протянул руку к тумбе, чтобы взять бутерброд. – Ешьте...или помочь? – внимательно наблюдая за попытками графа, предложил Пушкин, стоя рядом с диваном. Правда граф все таки решил опробовать свои силы сам – Сам попробую. – правда руки у старшего сейчас очень тряслись, от этого пришлось перебороть себя – помочь. – Хорошо..граф. Не бойтесь говорить, если Вам нужна помощь, все в порядке.– Ощущая легкое напряжение в воздухе поэт хотел немного то унять, чтобы вернуть вновь спокойную и комфортную атмосферу. Для помощи поэт осторожно сел на край кровати. Бенкендорф услышав слова поддержки, вновь чуть расслабился – Тут так спокойно....и комфортно – *** повисла небольшая тишина на пару минут***  – Можете остаться на ночь.. а утро еще немного спину обработаем – первый решил нарушить поэт, смотря на приготовленный чай с принесенными сладостями и бутербродом. — Наверное, мне придётся тут остаться на некоторое время... пока раны не заживут полностью... Он медленно поднял глаза, встретив взгляд Пушкина. В его обычно холодных серых глазах читалось неловкое смущение. — Спасибо... большое за гостеприимство. Пушкин, сделал легкий жест рукой, словно отмахиваясь от формальностей. — Без проблем... — Его голос звучал спокойно, почти лениво. Взгляд скользнул к фарфоровой чашке с дымящимся чаем, стоявшей на резной тумбочке. — Пейте, а то остынет. Он ловким движением приблизил кружку ближе к графу , при этом его пальцы на мгновение коснулись холодного фарфора, ощутив его температуру. — Если что-то понадобится... не стесняйтесь. Бенкендорф потянулся к чашке, но его рука дрогнула. Пальцы, обычно такие уверенные, сейчас казались неуклюжими. Он сжал их в кулак, подавив раздражение на собственную слабость. — Подайте... пожалуйста... — голос звучал неестественно тихо. — Боюсь разлить... Пушкин мгновенно среагировал. Его ладонь плавно обхватила ручку чашки, пальцы другой руки аккуратно придержали дно, ощущая тепло через тонкий фарфор. — Осторожнее... — предупредил он, передавая чашку. Бенкендорф принял её обеими руками, пальцы слегка дрожали, когда он подносил чашку к губам. Первый глоток обжег губы, но аромат и легкая сладость мгновенно успокоили. Его веки непроизвольно прикрылись на секунду. — Как... вкусно...– Пушкин наблюдал за ним, не убирая руки далеко, готовый в любой момент подхватить чашку. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Очень рад, что вам нравится... — одновременно его свободная рука потянулась к расписной тарелочке с печеньем. Пальцы скользнули по краю, выбирая самое аппетитное, и он подвинул тарелку ближе к графу. Бенкендорф, всё ещё держа чашку в обеих ладонях, осторожно потянулся за угощением. Его пальцы слегка задели край тарелки, издав тихий звон. — Где... вы покупаете такую вкусноту? — спросил он, откусывая маленький кусочек. Хрустящая корочка рассыпалась во рту, оставляя послевкусие. Пушкин оживился, его глаза заблестели. — На углу соседнего дома... — Он сделал легкий жест в сторону окна. — Маленькая пекарня — Он замолчал на мгновение, затем добавил: — Зайдите туда как-нибудь... или давайте я вас свожу... – В комнате повисла пауза. Бенкендорф медленно допивал чай, когда Пушкин неожиданно спросил: — Кстати... когда у вас день рождения? Граф слегка поднял брови, удивленный вопросом. — Двадцать третьего... июня... Пушкин широко улыбнулся. — Вот, скоро... Хотите, я вам там тортик закажу? Самый лучший в городе! – Бенкендорф неожиданно рассмеялся, но смех тут же сменился гримасой — раны на спине напомнили о себе. — Будет... славно... — прошептал он, всё ещё чувствуя сладкое послевкусие чая на губах. Пушкин подмигнул, его глаза блестели в полумраке комнаты. — Хорошо... запомнил... — Он откинулся в кресле, наблюдая, как граф осторожно кладёт печенье обратно на тарелку. — Ещё будете? Бенкендорф покачал головой. — Чуть-чуть... поем и всё, наверное... Спасибо... большое... Пушкин кивнул. — Хорошо... как наедитесь — скажите... — Его взгляд стал внимательнее. — Себя... чувствуете как? Бенкендорф закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к своему телу. — Уже... лучше... Но раны... всё так же болят... — Он открыл глаза и посмотрел на Пушкина. — Вы-то... как себя чувствуете? Пушкин пожал плечами, но это движение было не таким свободным, как обычно. — Синяки есть... небольшое растяжение... и кровоподтёки... — Он потрогал своё запястье, где виднелся фиолетовый след. — Но... нормально...– Бенкендорф нахмурился. — Растяжение...? — Его голос дрогнул. Пушкин махнул рукой, стараясь выглядеть беззаботным. — Когда по ногам ударили... я неудачно ногу повернул... — Он попытался улыбнуться. — Всё хорошо... не волнуйтесь... Бенкендорф ничего не ответил. Он лишь опустил глаза, его пальцы снова сжали чашку. Брови нахмурились непроизвольно. - Николай вас только по спине? - спросил Пушкин, поправляя складки на своём жилете. Его взгляд скользнул по бледному лицу Бенкендорфа, задерживаясь на влажном от пота лбе. - Да, к счастью... - прошептал граф, ставя кружку на столик и судорожно сжимая пальцы на краю дивана. Каждое слово давалось ему чуть легче, но боль ощущалась. - Ох, думаю я уже наелся... - он сделал паузу, переводя дыхание, - Спасибо большое... Его рука дрогнула, когда он попытался отодвинуть тарелку. Пушкин молча кивнул, аккуратно собрав посуду. Фарфор звонко стукнул, когда он поставил чашки друг на друга. - Хорошо... - бросил он через плечо, направляясь к кухне. Его шаги гулко отдавались в тишине квартиры. Вернувшись, Александр Сергеевич застал Бенкендорфа в той же неудобной позе - спиной к спинке дивана, с неестественно выпрямленными ногами. - Вам дать пижамные штаны? - спросил он, уже открывая дверцу шкафа. - А то в брюках спать не очень-то удобно. - Да... давайте... – негромко ответил, граф кивнув, и в его глазах мелькнуло облегчение. Пальцы Пушкина быстро нашли мягкие бежевые брюки в груде белья. Он протянул их Бенкендорфу, на мгновение, задержав взгляд на его дрожащих руках.- Вам помочь? - Спасибо... я справлюсь... - сквозь зубы ответил граф, но его пальцы беспомощно скользили по ткани. Нехотя Пушкин развернулся к двери – Хорошо, тогда я пока пойду, замочу вашу рубашку. Едва он сделал шаг, как услышал слабый голос – Кровь... замачивают в холодной воде... - Бенкендорф говорил с усилием, как учитель, проверяющий знания ученика. – Напоминаю...– уголки губ Пушкина дрогнули, все-таки даже в таком состоянии граф пытается давать наставления. - Я осведомлён. – не выдержав поэт усмехнулся, когда покинул комнату. Дверь в ванную скрипнула, когда он вошёл внутрь. Вода зажурчала, наполняя жестяной таз. Его пальцы покраснели от холода, когда он погружал окровавленную рубашку в ледяную воду. Тем временем в комнате раздавалось тяжёлое дыхание и сдавленные стоны. Бенкендорф, стиснув зубы, пытался стянуть с себя мундирные брюки. Каждое движение отзывалось острой болью, заставляя его глаза наполняться слезами. Когда Пушкин вернулся, постучав перед этим в дверь, он застал графа в пижамных штанах, но его лицо было мокрым от слёз. - Александр... вы закончили? - тихо спросил он, замечая, как дрожат плечи Бенкендорфа. - Да... - был лишь сдавленный ответ. Пушкин подошёл ближе, его брови сдвинулись, когда он увидел слёзы. - Так больно двигаться? - в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Граф лишь кивнул, не в силах говорить. - Могу грелку принести... - предложил Пушкин, уже повернув голову к шкафу задумавшись. - Конечно, боль не снимет, но с ней приятнее засыпать... Тело расслабится... – достаточно уверенно сказал поэт, будто нет задавая вопрос, а говоря именно с утверждением. Бенкендорф слабо кивнул – Принесите... её тогда... пожалуйста... Пушкин кивнул в ответ на просьбу о тепле и направился к деревянному шкафу. Приоткрыв резную дверцу, он достал жестяную грелку в форме плоского сосуда с длинной горловиной - типичную для XVIII века. Внутри плескалась горячая вода, а сверху была навинчена пробковая крышка, обернутая в лоскут холста для сохранения тепла. – Вам её куда? - спросил он, осторожно перекладывая теплый сосуд из руки в руку. Бенкендорф, лежавший на животе, слабо повернул голову, и в свете масляной лампы было видно, как капли пота блестят на его висках – На спину... – Пушкин покачал головой, поправив сбившийся шейный платок – Нет... Там ещё свежие раны, а жар может вызвать воспаление.– Его пальцы нервно постукивали по жестяным бокам грелки.– Больно будет. – задумчиво проговорил поэт. Граф застонал, его пальцы вцепились в край наволочки подушки – Хорошо... Давайте тогда... к боку. Александр Сергеевич осторожно подсунул грелку под простыню рядом с животом больного, стараясь не потревожить раны. Жар от жести постепенно распространялся, создавая комфортное тепло. – Окно открыть? - спросил он, замечая, как густой воздух стал наполняться запахом лекарственных мазей. – Чуть-чуть... - прошептал Бенкендорф, и его дыхание стало чуть ровнее. Пушкин подошёл к дубовому окну с свинцовыми переплетами и приоткрыл створку на медных петлях. Ночной воздух, пахнущий липами, ворвался в комнату. Затем он вернулся к шкафу и взяв шерстяное одеяло, укрыл ноги графа до поясницы. – Удобно?" - поинтересовался он, поправляя подушки. – Да, благодарю вас... - ответил Бенкендорф, и его веки дрогнули от накатывающей дремоты. – Спокойной ночи... - Пушкин сделал шаг к двери, попутно гася одну из свечей в медном подсвечнике - Я в соседней горнице. – Спокойной ночи, Александр...– прошептал уже проваливаясь в мир морфея. В кабинете Пушкин плюхнулся на кожаный диван, застеленный овчинным тулупом. Его последней мыслью перед сном было то, как неудобно должно быть графу... Бенкендорф ворочался на диване, чувствуя, как жесткие деревянные перекладины каркаса давят ему в бок через тонкую обивку. –Как же неудобно... — прошептал он, прежде чем забыться тяжелым, болезненным сном. Утро после трудной ночи Лучи восходящего солнца робко пробивались сквозь полуоткрытую форточку, когда Бенкендорф резко вскрикнул во сне - Да чтоб я? На дуэль? Да никогда! Ни за что!! - его голос сорвался на хрип - Пускай все скажут, что я трус, зато живым останусь! И здоровым! Пушкин, спавший в кабинете, вздрогнул и через мгновение уже стоял в дверях, потирая сонные глаза. Его волосы беспорядочно торчали в разные стороны. - Вы чего так кричите? - спросил он, с трудом фокусируя взгляд. Бенкендорф, смущённо опустив глаза, пробормотал - Простите... Эмоции. Люблю себя корить, особенно когда сильно в чем-то провинился... Пушкин тяжело опустился на край кровати, пружины жалобно скрипнули. Его пальцы осторожно легли на плечо графа. - Понятно... - он сделал паузу, - Не стоит... вы не виноваты. Его голос звучал хрипло от недавнего сна. – Это моя глупая затея...– В комнате повисло молчание. Пушкин потянулся, разминая затекшую шею, затем его пальцы мягко коснулись затылка Бенкендорфа. - Выспались? Как спина? Граф осторожно попытался приподняться, его лицо исказила гримаса боли. - Нуу... Как Вам сказать... - он глубоко вздохнул - Не очень-то и выспался. Спина лучше. Могу спокойно сидеть уже. – его пальцы нервно теребили край одеяла. – Больно конечно, но меньше... Пушкин кивнул, потянувшись к тумбочке, где стояла баночка с мазью. Крышка с характерным хлопком поддалась – Давайте еще раз мазью пройдемся? – Да, давайте... - Бенкендорф сделал глубокий вдох, его плечи поднялись и опустились. Пальцы Пушкина, покрытые холодной мазью, дрогнули в воздухе, прежде чем коснуться воспалённой кожи. Раны выглядели немного лучше - края начали белеть, но центральные части всё ещё были красными и влажными. Он работал молча, лишь иногда слышалось его учащённое дыхание, когда он особенно осторожно обрабатывал самые глубокие повреждения. Бенкендорф стиснул зубы, его пальцы впились в сиденье дивана, но он не издал ни звука. – Наконец-то мне не так больно, как вчера... - голос Бенкендорфа прозвучал приглушенно, сквозь подушку. – Это хорошо... - Пушкин наклонился ближе, его пальцы, привыкшие к тонкому перу, теперь с хирургической точностью наносили мазь на воспаленные раны. - Глубже всего вот здесь... - он едва коснулся особенно страшного рубца у правой лопатки. Бенкендорф резко вздрогнул, его ногти впились в кожаную обивку – Ааа, черт! - он резко повернул голову, открыв вспотевшее, искаженное гримасой боли лицо. – Больно!!!!! Пушкин не отстранился, продолжая методично работать. Его брови были сдвинуты, на лбу выступили капельки пота. – Знаю... потерпите немножко... - он говорил ровным голосом, но в уголки губ дрожали. - Почти закончил...– практически прошептав. Прошло несколько мучительных минут. Наконец Пушкин откинулся назад, вытирая руки о полотенце. – Всё... - он тяжело вздохнул. - Вам что-то надо? – Бенкендорф расслабил сжатые кулаки, его дыхание постепенно выравнивалось. Он медленно повернул голову, и в его обычно холодных глазах читалась необычная мягкость. – Покоя, умиротворения и вот этой гармонии, от слияния с бесконечным вечным... - он произнес это почти шепотом, с неожиданной для него поэтичностью. Пушкин неожиданно рассмеялся - коротко, но беззлобно. – А из того, что в моих силах? - он прищурился, изучая спину пациента. Затем, после театральной паузы, добавил: - Чисто в теории... в теории... могу сделать вам ванну...– Бенкендорф резко передернул плечами, даже не открывая глаз. – Не, это я не переживу пока... - он представил, как горячая вода хлынет на обожженную кожу, и его лицо исказилось гримасой. - Поесть. Да и всё, пока что – Пушкин кивнул и поднялся. На кухне вскоре зазвенела посуда, запахло луком и зеленью. Через некоторое время он вернулся с подносом, на котором дымилась глубокая миска супа, лежали ломти черного хлеба и два вареных яйца, аккуратно разрезанных пополам. – Супы мы любим... - Бенкендорф слабо усмехнулся, с трудом приподнимаясь на локтях. Его движения были осторожными, но уже не такими скованными. Пока он ел, Пушкин собрал окровавленную рубашку и вышел. Через несколько минут вернулся, вытирая мокрые руки. – Ну, рубашка будет жить... - он бросил взгляд на Бенкендорфа, который как раз доедал последнюю ложку. Тот откинулся на подушки, и на его обычно строгом лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку – Урааааа... - его голос звучал нарочито театрально - Спасибо большое... - он добавил уже серьезнее, кивая на поднос. - И за это тоже. – Пустяки... - пробормотал поэт, садясь на карай дивана – Что-то еще нужно? Книжку почитать, в шашки сыграть, поболтать?- Пушкин вздохнул, потирая переносицу. – Пока нет, спасибо большое...– вернувшись обратно в лежачее положение проговорил граф. Тут Пушкин поднялся и направился к двери, но на пороге замер, нервно постукивая пальцами по косяку. Затем обернулся с наигранной небрежностью. – То чувство, когда хочется узнать какое будет наказание за ещё одну дуэль, но спрашивать страшно... - голос его дрогнул на последних словах. Бенкендорф резко приподнялся на локтях, морщась от боли – Зачем вам еще одна дуэль?! Пушкин сделал невинное лицо – Хотите я спрошу? - затем поспешно добавил, видя лицо графа - Дуэль не нужна, я так на всякий случай спрашиваю...– Бенкендорф опустился обратно на подушку, скрывая улыбку – Ну попробуйте... Ждем-с... Визит Пушкина в Зимний дворец Александр Сергеевич Пушкин, поправляя быстро накинувшее на себя пальто, поднимается по мраморной лестнице Зимнего дворца. Его шаги гулко отдаются в высоких коридорах. Встречный камергер, узнав поэта, почтительно склоняет голову. – Его величество в малом кабинете. Позволите проводить?– Пушкин молча кивает. По дороге нервно поправляет свое одеяние и смахивает несуществующую пылинку с рукава. В кабинете императора Николай I сидит за массивным дубовым столом, просматривая бумаги. Все - таки это хоть как-то отвлекало от прошедших событий. Увидев Пушкина, откладывает перо. – А, Пушкин! Какими судьбами? – Николай наблюдал за действиями поэта, пытаясь обнаружить хоть что-то скрывающееся в поведении или действиях. Все - таки внутри назревала туча эмоций, которые ночью практически не вырвались, когда обнаружил пустой кабинет графа. Пушкин делает глубокий поклон – Ваше величество, осмелюсь побеспокоить по деликатному вопросу... Император жестом разрешает продолжать. Пушкин глотает, чувствуя, как ладони становятся влажными. – В случае... то есть, чисто гипотетически... если бы я вдруг... участвовал в ещё одной дуэли... какое наказание меня ожидало бы? Тишина повисает тяжёлым покрывалом. Такой вопрос Николая точно застал в расплох. От чего в голове стали появляться мысли Ему было мало!? Николай медленно поднимается, его тень ложится на позолоченные обои. Он подходит к окну, долго смотрит на площадь. - Александр Сергеевич, - наконец произносит государь, не оборачиваясь, применяя официальный и серьезный тон - вы действительно хотите это знать? Пушкин замирает. В горле пересыхает – Я... я просто... Николай резко поворачивается. Его голос звучит тихо, но каждое слово отдаётся в висках: – Поверьте, я придумаю нечто... особенное. Нечто, что отобьёт охоту раз и навсегда. Довольны ответом? Вам видимо не хватило. – после последнего предложения, Николай опасно прищурил глаза. Руки находящиеся за спиной сжались непроизвольно в кулаки. Пушкин бледнеет, но сохраняет присутствие духа – Вполне, ваше величество. Благодарю за... ясность. Возвращение домой Поэт выходит на Дворцовую набережную. Вдыхая воздух, принялся ожидать карету. – Домой! - бросает кучеру. По дороге Пушкин кусает губы. В голове звучит императорская фраза Я придумаю нечто... особенное От этих слов по спине бегут мурашки. У подъезда своего дома он расплачивается с извозчиком, задерживаясь в карете на мгновение. Глубокий вдох - и он готов снова играть роль невозмутимого хозяина. Бенкендорф, услышав шаги, поднимает голову от книги. – Ну что, поэт? Узнал свою судьбу? – усмехнувшись смотря на поэта спросил граф. Пушкин сбрасывает пальто, бросая ту на стул. Его лицо выражает странную смесь облегчения и тревоги. – Николай пообещал... придумать что-то особенное, - выдавливает он, наливая себе большой бокал вина. Бенкендорф хмыкает – Поздравляю. Теперь у вас есть вечный стимул вести себя прилично. Пушкин опрокидывает вино одним глотком. Бенкендорф тем временем с невинным видом поставил пустую тарелку на тумбочку – Невероятно вкусный суп! - отметил он с подчеркнутой искренностью. Пушкин, ухмыльнувшись, забрал посуду и вышел. В дверях он еще раз обернулся – Делаю вид, что это не моя инициатива - шепнул он, подмигивая, и скрылся в коридоре. Несколько дней спустя Бенкендорф осторожно приподнялся на кровати, пробуя шевелить плечами. Его движения стали значительно свободнее, хотя легкий дискомфорт еще оставался. – Пробуя шевелить телом... Присутствует небольшой дискомфорт, но я гораздо бодрее себя чувствую, - сообщил он, когда Пушкин заглянул в комнату. Поэт широко улыбнулся – Очень рад это слышать... - подошел ближе, осматривая заживающие раны. - Да и раны практически затянулись... - его пальцы легонько коснулись спины Бенкендорфа, - правда шрамы останутся... Бенкендорф пожал плечами: – Не первый и не последний, - ответил он с неожиданной легкостью. Затем, помолчав, добавил – Надо бы навестить Николая. Слишком давно не был на месте..– Пушкин на это тяжело вздохнул, но кивнул.