Love grows

«...And it's working so well That I can't get away I'm a lucky fella And I've just got to tell her...» Стационарный телефон с остервенением перекрикивал радио на кухонном столе, дребезжа на всю гостинную. С коротким "ай" приёмник подпрыгнул, словно уколотый, а вместе с ним и фруктовая тарелка. Пара апельсинов лениво покатилась по дереву, готовая шмыгнуть вниз, когда широкая ладонь резво подхватила рыженькие цитрусы, пресекая их полёт. «...That I love her endlessly Because love grows where my... » Человек выбрался из-под стола, где надеялся отыскать ручку, которую обронил, распрямился, а затем в одно движение прокрутил ребрисое колёсико радио, обрывая сингл «Маяка Эдиссона». Фрукты в целости вернули на место. Почёсывая ушибленное темя, мужчина обратил своё внимание на наручные часы: время едва перевалило заполночь. С обречённым видом тот поплёлся к неунимающемуся телефону и, колеблясь, взял трубку. — Ало? — Аккарди, привет, — голос на другом конце провода звучит привычно манерно, — прости, что беспокою. — Юлик, ты? Звук как из задницы... — Имей уважение, дом сам себя не пропылесосит. — К чему такая спешка, что звонишь аж во время дел? — Флорентино ухмыльнулся, наматывая кучерявый провод на пальцы. — Не вини меня! Это срочно. К тому же я уже закончил, — посторонний гул стих, послышался томный вздох, — всё тот лягушатник! «Ах, уважаемый Юлик, любезно прошу, переведи-ка мне это совершенно *не* подозрительное письмо из совершенно *не* подозрительной трухлявой проклятой церкви!» А Юлик, что? Юлик доверчивый идиот! Дизайнер коряво пародировал манеру речи священника, умышленно коверкая бедную "р". — Допустим. Ближе к сути? — Да они прокляли меня! Итальянец скептически изогнул бровь, наконец оставив провод в покое. — Едва ли это возможно. — Я видел что-то. Или кого-то, так сделалось жутко, думал, хоть уборкой отвлечься. Ведь моя радость у подружки, вот и сорвался к телефону, — на секунду голос запнулся, — приедь, а? Пожалуйста, иначе я вовсе крышей поеду. В заявления друга верилось с трудом, однако одно Аккарди знал наверняка: этот человек — не из лжецов. Да и чего лукавить, тем более в таком вопросе? Шутки ради? Вот это последнее, на что способен Октавия. — Скоро буду, — отрезал Флорентино и сбросил трубку. * * * Долгожданный стук в дверь. Хозяин дома в попыхах оставил хлопоты и скользнул в коридор, послышался звон цепочки. На пороге, оперевшись на стену, знакомый силуэт давил зевок. — Пустишь, красавица? Юлик беззлобно цокнул языком. — К'Карди, так обращаются только к девушкам. Или кобылам. — Может, это был комплимент, — глаза слезятся от усталости. — Продолжай в том же духе, что-нибудь да получится, — было непривычно не слышать дерзостей Октавии, — проходи. Но, умоляю, раздевайся в коридоре. Мой чистый пол не настроен на близкий контакт с твоими ботинками. Спустя мгновение, друзья уже распластались по дивану, кудахтая и хохоча. Порой,никакой алкоголь не способен размять язык так здорово, как это делает хороший чай. Выпивать не было желания, но полюбопытствовать Флорентино не отказался. — Так, у чая будет продолжение? — Итальянец деловито поддержал подбородок, нахально сверкая глазками. Краска сошла с ухоженного лица. Юлик показательно прогнусавил, махнув наманикюренной лапкой. — Не сегодня. Давай побудем вдвоём трезвыми хоть разок. — Я ценю твоё желание оправдать время, потраченное на восстановление в Базилике. — Обижаешь! К чёрту Базилику. Мне просто хотелось бы провести время с тобой, а не твоей проспиртованной тушкой. — Резонно, — бухгалтер почесал нос и вновь припал к миниатюрной чашке, — и почему дорогущие вещи такие неудобные? — Не "неудобные", К'Карди, изысканные. В прочем, если такая роскошь не по тебе, могу предложить der Bierkrug, — оба залились смехом. Флорентино хихикал какое-то время, пока не умолк, очерчивая окружность по перламутровому ободку безымянным пальцем. — Сьюзан пришла бы в бешенство, услышав от меня подобное. — Ага. — Скучаешь по ней? — Да. — И я. Друзья притихли. Юлик опустошил свою чашку, смакуя липовые нотки. Вместе с теплом, к нему пришла заманчивая мысль. Горечь в морганитовых глазах сменилась внезапным запалом. Флорентино безошибочно разглядел это, заинтересованно подавшись вперёд. — Устроим ночёвку? — Аха, что? — Пижамная вечеринка, типа, что обычно друзья делают. Наберём снеков, врубим кино, я найду настолки, ну? — Разве мы не делаем то же самое каждый раз, как пересекаемся? — Да нет, это другое! Мы либо закидываемся, либо спим, либо делаем что-угодно, лишь бы не находиться в здравом уме, — Юлик раздражённо прорычал где-то в глотке, — задрало. Хочу хоть разок повеселиться, как когда мы не были такими...Я не знаю. Взрослыми. Дизайнер стервозно запахнул вискозный халат, корчась так, словно эта мысль вызывала у него зуд в самых извилинах. Аккарди беспокойно дёргал коленом. Пораскинув мозгами, итальянец подскочил, а вместе с ним и металлические пружины, тихонько скрипнув, расслаблено разжались. — Ты куда? — Сидя мне не удалось бы взять закуски. У меня не настолько длинные конечности. — Ах, у тебя только длинный язык! — Вот язва! За надменным тоном читались облегчение и восторг. Дизайнер заносился по своему "домику Барби", словно заведённый, параллельно обмениваясь любезностями с Флорентино, у которого открылось словесное недержание. Многих утомляла его разговорчивость, однако немцу этот бессмысленный трёп был дороже всего, на что падало солнце. (Пожалуй, посостязаться с другом детства могла разве что только Амалия). — Боже, какой позор... Юлик нервно прикусил палец, с тоской глядя в холодильник. Бухгалтер, до этого увлечённо болтавший и жонглировавший апельсинами, хотел было узнать, в чём дело, однако споткнулся о развязавшиеся шнурки. Послышался грохот, от которого Октавия в ужасе взвизгнул и обернулся на товарища. — Мой копчик!...Ха! Классно я умею? — Умеешь что? Падать?! Господи, Флорентино, не ушибся? Оперевшись на плечо приятеля и пошатываясь, итальянец больше походил на богомола. — Прости за апельсины, я принесу, — мужчина прокряхтел, — ещё. Так о чём ты говорил? Юлик покачал головой, обречённо опустошая лёгкие. — Если бы хоть одна плитка разбилась, — я бы убил тебя. А так, ничего срашного. — Сегодня ты что-то плюёшься желчью меньше обычного. — Ты сейчас вылетишь. Помнишь, ты говорил, что Lemon&Lime cafe закрывается? — Как ни печально, — Аккарди ползал по кухне, избавляясь от последствий своих выкрутасов. — Закажем оттуда что-нибудь? Пока есть возможность? — хозяин дома стыдливо закрыл холодильник, не желая более глядеть на несчастную крысу. — Да! Я за, — бухгалтер совершил нелепую попытку подняться через позу "собака мордой вниз", но в конечном счёте пришлось вставать по-старинке, отряхивая руки, — сто процентов. Хочу наесться от пуза. * * * Содовая сладко шипела в стаканах, звучал телевизор. Пармезан вперемешку с грюйером тянулся от сочного кусочка дешманской пиццы до пухлых губ Аккарди, и Юлик ел вместе с ним, слегка смущаясь: собственная фигура заботила дизайнера до той степени, что трапезничать перед кем-то для него было ужасно неловко. Однако, сегодня он твёрдо решил, что желает объесться до боли в желудке. Всё же, возможно это последний раз, когда ему выдалось поужинать именно так, именно из этого кафе. Приятели мыслили схоже, потому предпочли груду одеял и подушек привычному матрасу дивана, пара мягких игрушек Амалии тоже пошли в ход для их гнездовья. Они уже и забыли, как бывает весело и без спиртного и галлюциногенов. Октавию особо не волновало, что смотреть, так что бухгалтер поставил «Любовь зла», помня, что фильм был, вроде как, приятным. По крайней мере, когда они с Юликом смотрели его в день выхода. Потянувшись за перчёными таралли, Аккарди вдруг замешкался, перебирая пальцы. — Слушай, ты ведь говорил, что, кажется, видел призрака? — О чём ты...А-а. Было дело, — немец взволнованно стиснул зубы. — Нам же следует разобраться в этом? Я позвоню Витторино, он должен что-нибудь... — Я. Понимаешь. Не было никаких призраков. — Не понял? — Я солгал, — мужчина бесстрастно отпил из своего стакана, упёршись взглядом в экран. Флорентино, прежде считавший, что другу не свойственно столь ребяческое поведение, свёл широкие брови к переносице. — Зачем? — Думал, что иначе ты не согласишься припереться ко мне так поздно, — Юлик накручивал розовый локон, кусая губу. — Я надеялся, что мы всё уладили тем разговором... — О, К'Карди, как же у тебя всё просто, раз ты думаешь, что десятилетние проблемы решаются по щелчку пальцев. Для наглядности дизайнер изобразил жест. Он сжал челюсти с достаточной силой, чтобы проступила кровь. — Как я вообще должен себя вести? Я же должен быть хорошим другом, на которого можно положиться, доверить ему сокровенное. Я должен быть счастлив, раз уж ты чувствуешь себя хорошо с *эти*... С ними. Должно быть, я никогда не мог предложить тебе что-то, что было у всех твоих пассий. Думаешь, не понимаю тебя, думаешь, что я счастлив иметь собственную семью и что могу справиться и в одиночку, я же всегда был "крепкий орешек", но знаешь, что? — Юлик затих, не поворачивая головы, а после добавил, — Мне было грустно. И я плакал. Последняя фраза звучала нелепо. Даже жалко. Было не ясно, имеет ли ввиду немец прошлый разговор, или все минувшие дни с той осени. — Позволь мне хоть раз сказать честно. Парень, я не доволен. Я совершенно не доволен своей жизнью, — Октавия подбирал слова осторожно, дабы его речь не выглядела так, словно он давит на жалость, — Габриэль исчез, Витторино забыл обо мне ровно настолько же, насколько и я о нём, Сьюзан мертва, даже если меня убеждают в обратном. Её нет, всё, нет её! Я никогда даже не любил Сьюзан! Любил как верного товарища, как плечо, на которое можно опереться, но никогда не как женщину. И ты прекрасно знал это. Моя дочка, моя дорогая девочка. Да чем ты думал, когда втирал мне про то, что у меня есть Амалия? Я остался не с ней, я остался *один* и с ней на своих плечах. Я вдовец. Знаешь ли ты, сколько ужаса в этом слове? Я так стараюсь, лишь бы она не думала о матери, она ребёнок. Она вырастет, у неё будет своя жизнь. А я? Мне что делать? Так как же я должен себя вести, когда единственный...Когда *ты*!.. Грудная клетка качала воздух, ставший до неприличия тяжёлым вокруг двоих людей. Глаза Юлика испускали искры, прожигая ошеломлённое лицо визави насквозь. Они сверкали глубокой обидой, однако, в мгновение побледнели и растворились под натушёванными ресницами. Немец приоткрыл рот, не решаясь продолжать монолог. — Что такого могли сделать они за пару дней, чего мне не удалось за десять лет? Уставший вид приятеля нагонял отчаяние. Флорентино долго переваривал услышанное, пялясь куда-то в пол. Громкая тишина колебалась от звука телевизора. Закрыв рот рукой, бухгалтер стыдливо вжался в стену, не позволяя себе сейчас же встать и уйти. Они молчали, неуютно и гадко. Будто оба навернули прогорклых орехов, раздражающих горло. Перед Аккарди, точно перед спелеологом, возникла новая кишка пещерного коридора, о которой он, разумеется, знал, но старательно игнорировал, страшась войти внутрь. Пришла пора раскрыть все карты. — Я идиот. Нет, правда, не знаю никого более тупого, чем я сам. Юлик безнадёжно отвернулся, намереваясь уйти... — Ни в кого я не влюблён. ...Но после слов приятеля резко обернулся. — Должно быть, мне это просто подходило. — Что ты несёшь? — Я хотел, чтобы мы переросли это. — Что "это"? — То время, когда мы были вдвоём. Я всегда считал, что ты будешь счастлив, что бы ни случилось, я был рад, узнав о твоей помолвке, мне казалось, что такая жизнь тебя вполне устраивает. Мимолётные знакомства действовали на меня, как...Как грибы на заядлого наркомана. Это никогда бы не сравнилось с настоящей дурью, но помогало не сорваться. Я должен был уяснить, что связь с тобой не губительна больше, но вместо этого вёлся и ведусь на любого, кто хоть как-то удовлетворяет мои желания. Ты знаешь, почему я "влюбился" в них? Ты будешь долго смеяться, но они просто слишком уязвимы до хорошего отношения. Мне было достаточно получить малейший намёк, хотя сейчас я уверен, что то было случайностью, вот, полюбуйся, — Аккарди ожесточённо распахнул пиджак, едва не сорвав лакированные пуговицы, запустил руку во внутренний карман и явил на свет оранжевый шар, — Смешно? Я смешон! Я жалок, Юлик! Итальянец сидел, подмяв под себя колени, его рука была протянута к мужчине рядом, сжимая во влажной ладони апельсин. Лица обоих выражали отчаяние и удивление. Они застыли в таком положении, и что-то в этом кадре, натяжении и динамике их тел напоминало холст Микеланджело. Загладив фиолетовые локоны со лба, Аккарди спокойно отпрянул, оставив цитрус на столе увесистой рукой. Октавия вложил щёку в ладонь, локтем упираясь в собственное колено. Смутный взгляд был обращён на безымянный палец, вернее, на обручальное кольцо, опоясывающее его ядовитым змеем. — Ты никогда и не пытался. — Так попробуем? Юлика пробило током. Точно тугоухий, он накренился ближе, сузив веки. — Что ты сказал? — Говорю, попробуем, а? — мужчина пожал плечами. Теперь всё замерло. Звуки растворились в этом одном: "Попробуем, а?" Поверьте, такой тиши нет даже в погребённых домовинах. Такой тиши. Такой волнительной, точно безмолвие после удара молотка судьи, такой спокойной, точно тишина перед рассветом. Так, они смотрели друг на друга, в неописуемом молчании. И сквозь это молчание прорвалась бас-гитара. Затем барабаны, альт... Аккарди повернулся к телевизору, взглядом цепляясь за фрукт на столе. Шли титры, играла музыка. — Эта песня меня преследует. Лёгкий рок и бабблгам, мягкий вокал Тони Берроуза, плывущие строки. — Она мне нравится, — внезапно подал голос Юлик. Он качал головой в такт словам, как вдруг заметил ладонь цвета дуба на уровне своего лица. Аккарди стоял, пригласительно протягивая ладонь и улыбаясь. Не возражая, Октавия берётся за друга, а, может, и кого-то ближе, чем друг, и поддаётся, когда тот тянет его наверх. Движения, неуклюжие и скованные поначалу, становятся плавнее, глупее и шире. Они танцуют нелепо, спотыкаясь. В какой-то момент, Флорентино даже начинает вторить песне, беззвучно напевая строки одними губами. Юлик перебирает босыми ногами, наступая спутнику на носки. И оба заливаются смехом. «...And nobody knows like me.»