Исповедь на бетоне

Я полз по набережной и мял купюру между пальцев. Мне хотелось подойти к прохожему и заговорить с ним о том, что я увидел этим утром. Лица смотрели на меня заметно осуждающе. Мне даже начало казаться, что каждый из них знает, что я видел этим утром. Девочка с белым шариком знает. Мужчина в инвалидном кресле знает. Женщина в платье знает. Продавец за прилавком знает. Регулировщик знает. Они все смотрели мне в глаза и проходили мимо. Консьержка выдала мне коробку с заказом. Она тоже знает. В своей квартире на углу я был в последний раз два дня назад. Уходя тогда, я помог соседке вытащить из квартиры огромный чемодан. Она лестно поблагодарила меня и пригласила на чай, когда будет удобно. Знает ли она? Я надушился лучшим своим одеколоном, нашел в буфете целую коробку конфет, уготовленную для случаев, подобных этому и заявился. Она назвала мой визит неожиданным и все равно впустила. В ее квартире я поскользнулся на ковре. Болонка затеяла со мной ссору - она не оценила присутствие такого человека. Я сел за кухонный стол. Там меня уже ждала тарелка, кружка и ложка. За ним я разглядывал голые стены, дышал запахами из холодильника и мял купюру из кармана пиджака. Соседка все время стояла ко мне спиной, и в ее напряженных плечах я увидел, что она знает. Быть не может, чтобы женщина не знала. Я сослался на недомогание и полетел из квартиры, несколько раз перед этим споткнувшись о болонку. Вечером мне было дурно. Я насыпал корма в кошачью миску, потянулся под стол за котом, но животное отпрянуло и убежало в соседнюю комнату. С пакетом корма я продолжал стоять по центру кухни. Обычно ласковый кот чувствовал во мне то, что видел каждый человек на улице. Все уже знают. Я налил себе немного, сел у телевизора. Рябая картинка резко менялась, пока я бездумно держал палец на кнопке пульта. Наконец на экране высветились новости. Открытие нового мемориала, празднование фестиваля, убийство прошедшим утром. Будто специально, камеры показывали на желтые ленты вокруг квартиры, на подъезд из которого выносят человека под белой простыней. -Смотришь? Видно? Я выключил телевизор и лег спать. С меня стекал холодный пот. Сердце билось до тошноты. Хотелось расплакаться, выбежать из квартиры и криком все рассказать. Пускай все давно уже все знают, но мне должно было стать легче. Но если я признаюсь, это все обретет настоящий смысл. Я не выдержу отвержения. Мои же ближние узнают мою вину и не без моей помощи накажут за нее. Я не хотел этой порки, мне нужно было прощение. Сколько я буду не уверен в том, что получу его, столько же буду хранить молчание. До самого утра я исследовал потолок, стены. Укутывался в одеяло и вылезал обратно. Когда в комнате рассвело, в дверь позвонили. Я съежился до размеров, когда можно сказать, что дома никого нет. За дверью нетерпеливо колотились, слов было не разобрать, но их точно двое - оба все знают. Я вынырнул из укрытия и, подкравшись на носочках, прильнул ухом к двери. Вышел мой сосед. Двое задали ему вопросы - все обо мне. Я приподнялся, посмотрел в глазок и увидел их форму. Моя рука искала опору в стене, а сосед признался, что прошлым вечером слышал, как хлопала моя дверь, но тут же засомневался, не мог ли я уйти рано утром на работу. Двое в форме выбрали поверить, что меня нет дома, хотя один еще несколько раз обернулся с сомнением. Он будто подозревал, нет, он знал, что я смотрю на него. Я сполз по стене и случайно сел на кота. Рядом не было никого, с кем я мог бы поделиться событием прошлого утра. Поделиться не по невоздержанности, а из желания услышать одобрение своего поступка. Из дома я боялся выйти весь следующий день и от того же мучился. Я никогда еще не осознавал себя так сильно, как теперь. Мне было доступно ощущение всего внутри и снаружи. Это была высшая точно настороженности, которой я не мог вынести в одиночку. К вечеру я вышел из дома и побрел по тем улицам, где обычно любил найти себе развлечение. Идя по ним сейчас, я словно прятался в стенах и сливался со всем плохим, что происходило здесь в поздний час. Пугался каждого смеха, каждого толчка в плечо. Мне мерещилось даже, что если любая душа заговорит со мной, я подниму на нее руку. Мне открылся неизвестный до этой минуты мир. Солнце заходило за горизонт, на бетоне между машинами сидели небольшие компании людей разных видов. Я шел между ними и больше не чувствовал на своем лице выражения чужого. Они и сами мне одобрительно кивали. Среди прочего меня особенно привлек глухой закуток, откуда гости выходили пьяные и показательно счастливые, никогда поодиночке. Я тоже попытал удачу и зашел помещение гнусно пахнущее, но вместе с тем гостеприимное. Мне тут же нашли место, и во мне зародилось чувство, будто оно всегда моим и было. Из отесанного угла я видел новое общество особенного нрава и писанной судьбы. Я пил вместе с ними и далеко от них, а позже пристроился на плечах проститутки, которая по своей природной доброте вывела меня без задних ног и мыслей. Мы вместе расположились на мостовой. Мне было весело, она все пуще раздражалась. Я сделал смелый комплимент ее ушам и, по видимому, заставил ее захотеть остаться, но уже никогда - меня. Мы разговаривали каждый о своем, и я узнал, что моя новая знакомая нисколько не жалеет ни о чем в своей жизни и не испытывает ни малейшего стыда перед глубоко верующими родителями. Осудить себя она могла бы позволить только самому непорочному, но и в него она не верила. Я чувствовал себя мелковатым даже на фоне проститутки, ибо пока я прятался от полиции, она знала каждого по имени. Тогда, пьяный на голову, но осмелевший в сердце, я исповедался ей на заплеванной набережной, как если бы это было откровение в церкви. Отнюдь, моя история и мои волнения ее не впечатлили. Как она сама позже призналась, ей был интересен театр, который я имел совесть возвести в тени утреннего происшествия. -Тебе стыдно, потому что ты осознаешь, что сделал, или потому, что тебя видели? -Меня никто не видел. -Значит, ты осознаешь? -Преступление совершил не я. Мне только страшно, что они решат иначе. А как же я буду, когда все узнают о моем поступке? Я теребил в руках купюру. Взгляд проститутки был наполнен желанным для меня издевательством. -Увы! Рано или поздно они все равно узнают. -Значит? -Значит, что тебе лучше найти их первым и сознаться. Хотя бы в своей трусости. Мы посидели на мостовой другой час, уже никогда не вспоминая об утреннем событии. С рассветом я отдал ей смятую купюру, которую она без колебания приняла. Прийти к полиции первым у меня не вышло. Они заявились ко мне, когда я приводил волосы в порядок перед зеркалом. Дверь я тут же открыл, а через минуты мои соседи наблюдали, как меня увозят в участок. Они ничего не знали, но я был полон решимости исправить это позже.