Портреты

      У любого человека бывает состояние, когда кажется, что жизнь специально ставит тысячи подножек на каждом шагу, а потом ехидно насмехается, когда ты, обойдя девятьсот девяносто девять, спотыкаешься на последней. И нет ничего ужаснее, когда эта подножка видна, но обойти её не представляется возможным. Тогда ты сам идёшь к ней, пытаясь хотя бы морально подготовиться к падению, стыдясь даже перед самим собой за крохотную надежду на удачу или чудо, но всё равно цепляешься и летишь вниз, теряя всё, что так бережно копил всю свою жизнь.       Леви Аккерману казалось, что это состояние перестало быть периодом, намертво вживляясь в его повседневность. Сколько всего он пережил и сколько переживёт и переживёт ли? Опасные времена давно миновали, война закончилась, а на новую у мира совершенно не осталось сил. Пока что. Леви надеялся, что на своём веку он больше не застанет кровопролития, всегда бессмысленного и беспощадного.       Когда ты не можешь самостоятельно передвигаться и даже рука полноценно функционирует только одна, у тебя появляется много времени подумать. И Леви думал. О погибших товарищах, о своих решениях, верных и непростительно ошибочных. Думал и о войне, как о феномене. Ведь почему люди начинают войны? От безысходности? Сколько раз он убеждал себя и своих, тогда ещё живых, товарищей, что они должны сражаться, потому что иного выхода нет, каждый раз ловил себя на неприятном жжении в груди. Чувство, что иной выход был, при чём, был совсем рядом, на поверхности, не покидало его. Но он найти его не смог. Не смог его найти и Эрвин, с которым они однажды, за кружкой хмельного, разговорились о войне и мире. Может быть, если даже Эрвин не знал, другого пути и не было? Но колющая и ноющая боль в сердце твердила совершенно об обратном. Или это просто первые звоночки раннего инфаркта?       Не смотря на уговоры со стороны Армина, Леви не хотел возвращаться на остров, а потому не стал. Арлерт, осознавая опасность пути до Парадиза, долго не настаивал. Вот только Леви не вернулся далеко не из-за страха. За столько лет сражений инстинкты самосохранения притупились настолько, что пугал его лишь факт того, что он совсем ничего не боялся. Человек, если собирается выжить, должен бояться. Но даже при отсутствии страха перед морским путешествием в родной край, где наверняка каждый второй не испытывает к нему ничего кроме ненависти за убийство национального героя, сильнейший воин человечества ехать не хотел. Может потому что края родного уже и не было? Подземный город своим домом Леви не считал, а разведкурпус всегда славился тем, что на одном месте долго не задерживался. Простое физическое нахождение на острове за возвращение домой не считалось. Домом были люди, его близкие товарищи, чьи тела уже не первый год служат удобрением для сорняков. Некуда возвращаться. — Господин Аккерман, собирайтесь, через пол часа пойдем на ярмарку, раздавать вещи нуждающимся. — из соседней комнаты послышался голос Габи Браун. Девушка в комнату войти не соизволила. — Фалько, складывай ровнее!       Хоть Леви жил с Габи и Фалько уже несколько лет, он не мог отделаться от мысли, что молодёжь его чурается. Это он подмечал по еле заметным мелочам, часто скрытым за их попытками говорить легко и дружелюбно. За это он их не винил. Даже был им благодарен, за то, что они до сих пор рядом. Не потому что без них он бы не выжил. Выжил. Он приспособился делать всё левой рукой, он мог понемногу ходить, мог полностью обслуживать себя во всех аспектах. Более того, даже при его плачевном состоянии, комната Леви была самой чистой в доме. Выжил бы. Но Габи и Фалько нужны были ему по другой причине.       Смотря на них, на их успехи и радости в мелочах, на их наивные споры и скорые примирения, Леви чувствовал, что мир не рухнул. Ему грела душу их посредственность и простота. Они тоже прошли мясорубку войны, потеряли близких друзей, Фалько потерял родного брата. Но эти дети нашли в себе силы на то, что бы жить дальше и сильнейший воин человечества не мог позволить себе от них в этом отстать. Но что бы не отставать нужно было их видеть. Поэтому Леви всячески старался показать, что не смотря на инвалидность, он жизнеспособен и что он не обуза, а полноправный сожитель. Дети это наверняка видели и иногда (Леви очень хотелось верить, что не через силу) находили время просто для того, что бы посидеть вместе и поговорить. Габи много спрашивала про быт жителей Парадиза, про героев разведкорпуса, словно до сих пор, спустя столько лет, не могла простить себе своё давнее невежество и жестокость. Фалько осаждал её, утверждая, что не нужно расспрашивать Леви о тяжелом прошлом. Но Леви в ответ каждый раз говорил, что в этом никакой проблемы нет и начинал рассказ. Он рассказывал о своих бывших сослуживцах подробно, боясь упустить даже крохотную деталь. Всё что он мог сделать для покойных товарищей — передать память о них молодому поколению. И он передавал. Ему хотелось верить, что может быть когда-нибудь они расскажут о разведчиках своим детям, но просить об этом он не мог. Габи и Фалько слушали с интересом, задавали вопросы. Габи восхищал ум и самоотверженность Эрвина, а Фалько удивлялся историям о титанических экспериментах Ханджи. Ребятам с трудом верилось, что та осторожная и вечно задумчивая Ханджи, которую они, пусть не долго, но знали, раньше была ходячей смесью оптимизма, безрассудности и безграничного интереса к титанам. Леви с трудом верилось в то, что её, казалось бы, неиссякаемый огонь в душе начнет угасать, пока однажды не потухнет окончательно. После таких рассказов Леви обычно замолкал и погружался в свои мыли, полностью выпадая из окружающей действительности. А когда «просыпался» в комнате уже никого не было, а часы показывали, что просидел он в таком состоянии не один час. Может быть Фалько был прав, когда говорил, что не стоит оголять незажившие раны? Но сколько должно пройти времени, что бы они зажили и заживут ли они хоть когда-нибудь? Леви не знал. Но не говорить о своих друзьях он тоже не мог.       Леви встал с инвалидного кресла и мелкими и неуверенными шажками дошел до комода, над которым висело зеркало. Опершись и перенося вес на руки, он в очередной раз поймал себя на неприятной мысли — ноги с каждым днём всё слабее. Близился день, когда самостоятельно встать и пройти он уже не сможет. Аккерман поднял взгляд на зеркало, единственным рабочим глазом смотря на своё шрамированное звероподобным титаном лицо. Возрастные морщины эстетики не добавляли. Леви раньше совсем не задумывался о том, каким он будет в старости. Может потому что не рассчитывал так долго жить, а может потому что не рассчитывал состариться так рано. Тридцать девять не казалось большой цифрой, хоть он едва-ли мог вспомнить кого-то из разведкорпуса, кто мог бы похвастаться таким количеством лет, прошедших от роду. Наверное кроме Кита Шадиса, которому хватило ума оставить должность главы отряда самоубийц до того как он окажется в титаньей пасти, таких долгожителей и не было. В остальных корпусах средняя продолжительность жизни была в разы выше.       Долго смотреть на своё отражение, не вызывавшее ничего кроме жалости, было физически трудно. Леви опустил глаза на стоящую подле него на комоде шкатулку. Если бы сейчас дом загорелся, Аккерман первым бы делом старался спасти эту шкатулку и её содержимое. Ничего ему не было дороже стопки бумаги внутри. Это были рисунки помощника Ханджи — Моблита Бернера. Паренёк любил рисовать в свободное время и у него, надо признать, получалось превосходно. На Парадизе не было фотокамер и единственным способом запечатлеть лицо человека было воссоздание его на бумаге. Моблит рисовал и по просьбе, и по личному желанию, а потом складывал рисунки в широкую и плоскую шкатулку, не отличавшуюся красотой. После смерти Моблита шкатулку себе взяла Ханджи. Потом она перешла к Леви. В ней было свидетельство о жизни разведчиков, о том, что они существовали, жили, влюблялись и разочаровывались, скорбели, смеялись и плакали.       Леви каждый раз смотрел на эти рисунки с особым теплом, перемешанным с непередаваемой сердечной болью. Не пересматривать их он не мог. В этой коробочке была его ныне ушедшая жизнь. Он открыл крышку. Сверху, самым первым лежал портрет Эрвина, выполненный грифелем на слегка пожелтевшей бумаге. Портрет был нарисован когда Эрвин только стал главнокомандующим разведчиков. Сам Моблит тогда был ещё новобранцем и не принимал участия ни в одной вылазке. Может быть поэтому этот портрет так отличался от других. На нем у Эрвина был полу божественный вид, словно за собой он ведёт не отряд отчаянных искателей истины, а весь человеческий род, живущий в стенах. Лицо его было повёрнуто в три четверти, а взгляд возвышенным, словно он видит что-то, что обычный человек узреть не в состоянии. В отличие от других портретов, на которых взгляд главнокомандующего был наполнен чем-то пугающим и даже демоническим, здесь глаза передавали лишь мудрость и видение пути истинного. Художник явно поначалу испытывал к этому человеку трепет, который испытывают, видя перед собой короля или праведника. Лишь потом он развидел в Эрвине всю противоречивость его личности, его идейность и нечеловеческую жестокость. Но и на других рисунках присутствовало восхищение перед тем, кого он рисовал.       Достав стопку рисунков, Леви, опираясь рукой на комод, разложил бумагу на поверхности. Знакомые лица смотрели будто в душу. Уровень рисования Моблита был далёк от фотографичного, но он умел грифелем передать ту главную суть человека, которую не фиксировали даже самые новые и чёткие камеры. Рисунки были живыми. Рядом лежали сшитые, как книжные листы, портреты Майка и Нанабы. Все в разведкорпусе знали об их отношениях, но венчаться они не шли, ожидая, как те говорили, лучших времен. Наивно с их стороны. Они лучше других знали как коротка жизнь у людей с крыльями на зелёной накидке. Нанаба верила, что пока у неё остались незаконченные дела в этом мире, в иной она не отойдёт. Майк, будучи по натуре своей податливым и мягким, с ней не спорил. Может быть разделял её взгляд, а может не хотел лишний раз напоминать о близости старухи с косой, которой всегда было начхать на надежды и мечты людские. Так они и не обручились. Моблит сшил их портреты ниткой, которую Нанаба купила на праздничной ярмарке. Она хотела вышить ею узор на рукавах своего будущего свадебного платья и рубашки жениха. Светло-голубая нитка незамысловатыми петельками соединяла изображения людей, которым не суждено было прожить вместе. Смерть разлучила их ещё до соединения. Но разведчики верили, что сшив свадебной ниткой портреты, они позволили их душам быть вместе хотя бы поле смерти.       В разведкорпусе, при всей не любви к последователям культа стен, процветала вера в сверхъестественное, в символизм и знаки судьбы. Леви недавно поймал себя на мысли, что он сам верил в приметы и невольно соблюдал свои ритуалы, хоть в слух отзывался пренебрежительно о, как ему казалось, наивных надеждах, что высшие силы их сберегут, если положить в карман верный амулет или вышить на внутренней стороне форменной курточки правильный узор. Он сам никогда не выходил из казармы, пока не убеждался в идеальной чистоте. Ему казалось, что стоит пропустить пылинку и обязательно случится что-то плохое. Леви злился, когда кто-то, чаще всего Ханджи, подмечал, что Леви сам верит в сверхъестественное и его фанатичное отношение к стерильности во всём есть нечто большее, чем простое желание не возвращаться к грязному образу жизни в подземном городе. Теперь мысль о схожести своего мышления с мышлением остальных разведчиков была тёплой и приятной.       Чувство странной ностальгии приходит даже по тем жизненным периодам, которые в моменте кажутся самыми худшими из возможных. Не раз Леви тосковал по разведывательным вылазкам. Конечно, он не скучал по смертям товарищей, по неравносильным сражениям с безжалостным врагом, по всепоглощающему отчаянию, с которым они возвращались даже со сравнительно удачных экспедиций. Но об этих неотъемлемых, как казалось, элементах любого выхода за стену приходилось специально себе напоминать. Правильно говорили старики — со временем черное тускнеет в памяти, под натиском цветов, которые с течением времени становятся ярче, создавая лживую, но такую манящую картинку несуществовавшего прошлого. Со словосочетанием «разведывательная миссия» больше не ассоциировалась кровь. Это были зелёные просторы, густые леса, ясное безоблачное небо, но совсем не горе. В дни с пасмурной погодой вылазки старались не проводить по двум причинам: тактической и символической. Первая проста как пень. В пасмурную погоду плохо виден дым сигнальных ракет, что усложняет координацию меж отрядами на большой дистанции. Вторая тривиальна и гениальна одновременно. Ясная погода поднимает боевой дух и не дает отчаяться раньше позволенного. Эрвин, не малая часть эффективного командования которого заключалась именно в умении заставить солдат поверить в него и в разведчиков, прекрасно понимал важность символов. Поэтому он часто в своих мотивационных речах перед вылазкой упоминал «восход солнца, олицетворяющий новый век в человеческой истории» и «Голубое небо, как символ скорой свободы». Свобода. Вот с чем у Леви ассоциировались разведывательные миссии. С отказом от стен-оков и бесконечным стремлением в новый мир.       Многие разведчики верили в речи Эрвина, который и самого Леви сделал символом спасения. Сильнейший воин человечества. Именно тринадцатому главнокомандующему разведкорпуса Аккерман обязан этим пафосным прозвищем. Первый раз услышав такое обращение к себе на людях, Леви был возмущён и собирался подойти к Эрвину, как только тот закончит свою речь, да высказать всё что он думает об этом излишнем обожествлении его в глазах товарищей. Но потом поймал на себе взгляд четырех молодых ребят. В их глазах светилось восхищение и будто обретение новой надежды, нового смысла. Эти ребята были новыми в разведке, но уже успели стать участниками первой в их жизни вылазки. Он видел их состояние, когда они, уже вернувшись, в штабе сдавали отчёты о завершившейся миссии. Глаза потухшие, нестихающая дрожь в бледных руках, сжимавших папки с документами и пустой мертвецкий тон голоса. Только учащённое нервное дыхание отличало их от мертвецов. А после речи Эрвина в них что-то переменилось, у них появилась вера. Вера что всё то, чем они пожертвовали и чем они пожертвуют в будущем, будет потрачено не напрасно. Тогда Леви решил не спорить и принять своё новое неофициальное, но самое известное звание. Эти ребята позднее стали лучшей частью отряда под руководством Леви Аккермана. Их звали Оруо, Петра, Гюнтер и Эрд. Моблит нарисовал их вместе. Эта четвёрка всегда ходила вместе, они были неделимы, что было их сильным козырем в боях и поводом для шуток в миру.             На портрете было пять человек. Четвёрка, нарисованная Бернером и рядом кривой и особенно нелепый на фоне остальных автопортрет Леви. Себя он нарисовал уже после смерти отряда и тут же получил возмущённое недовольство со стороны Моблита и ещё нескольких особо суеверных. Мол, так он на себя преждевременную смерть накличет. Но у Аккермана было своё видение. Это был его отряд, его солдаты, которых он лично отбирал и которых без устали тренировал, надеясь, что сохранит им жизнь, если обучит правильным приёмам. Он не разделял их и себя, в них было его продолжение, он был с ними одной командой. Поэтому он самостоятельно пририсовал себя к ним, когда получил решительный отказ от местного художника разведкорпуса. Они были и до сих пор находятся рядом. Пока жив он — живы и они. — Господин Аккерман, вам нужна помощь? — на пороге неожиданно появился Фалько. Наверняка перед этим он постучал, но Леви, целиком и полностью погруженный в себя, не услышал.       Сильнейший воин человечества устало поднял голову, всё так же перенося вес на руки, что бы ослабить боль в ногах. Смысл вопроса не сразу дошёл до него. Помощь явно была нужна, вот только не в том, что бы переодеться. Леви потерянно смотрел на парня, замечая как он был похож на одного из разведчиков, которого звали… Звали… Как же его звали? Имена забывались, он много кого не помнил. Но помнил их лица. И их смерти. Их обезображенные до неузнаваемости тела он помнил очень хорошо. Перед глазами был чёткий образ трупа безымянного разведчика, похожего на Фалько. Титан откусил ему всю левую ногу половину живота, до самых рёбер, а затем бросил на землю. Леви не успел предотвратить этого, а убив титана и подбежав к телу, к своему ужасу увидел, что парень был ещё жив. Внутренности разлетелись в радиусе двух метров, пока он падал, под затылком разрасталась лужа крови — разбил голову ударом о землю. Но всё ещё дышал, а устремленные в ясное небо обезумевшие глаза слегка щурились от солнечного света. Изо рта доносилась гортанная смесь хрипа и стона. Он хотел что-то сказать, но сил хватало лишь на беспомощное и еле заметное шевеление губами. Леви стоял и смотрел. Его поразил вид товарища и тот факт, что он был жив. Казалось, любой шум леса, кричащих птиц и лошадиного ржания исчез, остался только болезненное завывание полумертвеца. Его не спасти, нужно было добить. Руки Леви онемели. До этого ему не приходилось убивать своих же. Теперь пришлось. Минута, которую Аккерман простоял над живой частью тела солдата, казалась нестерпимо долгой. Всю эту минуту Леви чувствовал, что уже не первый час стоит над стонущим и винил себя за то, что так растягивает его страдания. А потом — вжух — одно резкое движение боевого клинка и голова теперь уже мёртвого разведчика откатилась от тела. Это был первый раз, когда сильнейшему солдату человечества приходилось собственноручно лишать жизни сослуживца. За всё время таких случаев было восемь. И имена всех Леви помнил очень хорошо. Всех кроме первого, который так был похож на Фалько Грайса. В той экспедиции, уже на обратном пути, Аккерман лично погрузил тело и укатившуюся голову разведчика в трупную тележку. Мать этого парня изготавливала ароматические масла и от него при жизни всегда пахло цветами. Тот на удачу мазался этими маслами перед вылазками. Но когда погружали тело, аромат роз был еле уловим по сравнению с бьющим в нос приторно сладким и до тошноты противным запахом смерти. Любой, кто когда-то чувствовал этот запах его уже не забудет. И Леви отчётливо его помнил. Этот запах мерещился ему даже тогда, когда рядом трупов и в помине не было. Он чувствовался и сейчас. Перед глазами появился образ солдата с огромным и загноившимся шрамом на шее, без ноги и части живота и с вывалившимся на землю внутренностями. Своими холодными сине-зелёными руками он схватил Леви за плечи и стал трясти, хрипящим и хлюпающим от подступившей к горлу крови ртом произнося имя: — Господин Аккерман… Господин Аккерман…       Его голос становился громче и настойчивее, злее и требовательнее. За мёртвым парнем появились силуэты остальных семи. С такими же обезображенными лицами, со спекшейся кровью на одежде, дырами в груди и животе, с оторванными конечностями и с влипшей в волосы землей. Глаза каждого были широко распахнуты, смотрели по трупному, пусто и вникуда, но зрачки все до единого были устремлены на Леви. Аккерман резко схватил стоящего перед ним парня за плечо, ногтями впиваясь в болевую точку, надеясь так заставить его разжать хватку.       И только вскрикивание Фалько Грайса вернуло его в реальность. — Ай-ай-ай, как больно! — парень испуганно отпустил плечи Леви и поднял руки над собой в капитулирующем жесте.       Леви расжал руку и несколько раз хлопнул глазами, мотнув головой. Перед ним стоял Фалько. Живой и со всеми конечностями. И голос у него был не хрипящий и не хлюпающий. И кроме него в комнате никого не было, в чём Леви убедился, окинув взглядом помещение. Померещилось. Всё это было лишь плодом его больного воображения. Леви взялся рукой за голову. — Фалько… Извини, не признал.              Парень, всё ещё со страхом в глазах отшагнул назад, потирая рукой больное плечо. — Всё хорошо… — неуверенным и слегка дрожащим голосом произнёс он. — Как вы? — Порядок. — уверенно отрезал Леви, отгоняя неприятные мысли и стараясь не говорить о случившемся. — Помощь мне не нужна. Сам переоденусь. — Может вы не пойдёте?.. Вы наверняка устали. Мы с Габи сами всё… — Пойду. Я в порядке. — Но?.. — Грайс, выйди из комнаты. — Чересчур настойчиво и холодно перебил его Леви, а затем постарался смягчить тон. — Мне нужно переодеться.       Фалько промямлил неуверенное «хорошо», стараясь не злить сожителя попятился к двери и, юркнув за неё, закрыл за собой, убедившись, что дверь не хлопнула. Леви проводил его сожалеющим взглядом. Он не хотел так с ним разговаривать, не хотел причинять боль, не хотел пугать. Но в тот момент перед собой он видел не Фалько, а солдата, имя которого забыл. Помощь определённо была нужна.       Грузно вздохнув, сильнейший солдат человечества постарался вернуться в реальность и отогнать гнетущие воспоминания. Такое случалось не в первый раз. Три недели назад на кухне он начал кричать «Беги! Беги, идиотка!», чем до жути перепугал Габи, образ которой ей напомнил сослуживицу, лошадь которой убежала и та в оцепенении смотрела на идущего к ней семиметрового титана. У Леви кончились газ и клинки, ничего кроме как кричать он не мог. Девушку сожрали. Только кисть руки осталась. Именно кисть руки спровоцировала это воспоминание, когда Габи, вытянув руку, пыталась достать стакан с верхней полки. В итоге стакан разбился, а Браун до конца дня боялась зайти на кухню, чтобы убрать осколки. Пару месяцев назад в гости приезжал Райнер. Увидев его на пороге Леви тут же вскочил, собираясь атаковать носителя бронированного титана, а спасли ситуацию подведшие ноги. Леви неудержался из-за сильного рывка и удар об пол вернул его в чувства.       Слишком часто случались подобные инциденты и самое печальное то, что невиновные дети были вынуждены приспосабливаться. В доме никогда не кричали, не топали и громко не смеялись. Даже когда приходили гости. Даже по праздникам.              Из особенного, Габи и Фалько знали, что во время грозы или тумана они должны быть на глазах у Леви. Теперь они, на всякий случай, идут к нему при любом дожде. Гроза напоминала ему о первой экспедиции за стену. Именно тогда, когда небо заволокло тучами и облачная пелена на земле уничтожила надежду увидеть хоть что-то дальше пары метров, Леви сделал свой выбор. Он оставил отряд с Фарланом и Изабель один на один с титанами. Сколько уже прошло времени с того злополучного дня? Наверняка достаточно, что бы смириться с утратой. Но как-то не получалось. Леви не мог простить ошибку четырнадцатилетней давности. И очень боялся повторить её. Грозы и дожди вызывали неконтролируемую тревогу. Что если они снова заберут важных людей? Такого допускать было нельзя. Несколько раз, стоило на небе появиться паре темных тучек, Леви бросался искать Габи и Фалько, порой наплевав на острейшую боль в ногах. Ему нужно было их видеть. По началу такое поведение вызывало протесты. Очевидно, дети хотели иногда погулять под дождём или просто не видели смысла запираться в одной комнате из-за звука грома где-то вдали. Но Аккерман был непреклонен и протесты длились недолго. Конечно, он не раз старался осмыслить свой страх, рационализировать его. Но сколько не рефлексируй — опускается туман и Леви снова панически носится по дому в поиске своих сожителей.       После каждого такого случая следовали извинения и неуместные в своей неловкости попытки оправдаться. Каждый раз после такой ситуации сильнейший солдат человечества ожидал, что ему «предложат» переехать, да он и сам не раз думал о том, что бы уйти из дома и перестать мучать своим существованием ни в чём неповинных детей. Они имеют право радоваться дождю, топать и громко смеяться да и просто жить нормальной жизнью. Пора бы перестать лишать их этого права. Но найти в себе силы он не мог. Он боялся остаться один. Габи и Фалько были для него последней ниточкой, державшей в этой жизни. Он хотел видеть их и это эгоистичное желание было причиной, почему он до сих пор здесь.       Он много думал о том, что сказали бы его сослуживцы, увидев его таким. Наверняка многие бы его осудили. Он не мог объяснить, почему он так думал, но думал именно так. Наверняка, потому что сам осуждал себя за то, что остается вместе с Габи и Фалько. Он искренне желал им всего самого лучшего и прекрасно понимал, что он ни что иное как помеха на пути к желаемому. А что бы сказала Ханджи? Ханджи… Ханджи…       В самые отчаянные моменты в голове возникало одно и то же лицо. Карие глаза с вечными синяками под глазами, слегка безумная, но такая тёплая улыбка, квадратные очки, не по-женски острые черты лица и тот самый особенный нос с горбинкой. Не исключено, что виной тому было излишнее очарование смотрящего, но Ханджи всегда выделялась на фоне остальных разведчиков. В шкатулке Моблита портретов Ханджи Зоё было больше всего. Может она действительно была особенной, а может художник тоже испытывал к ней нетривиальные чувства. До своего самого последнего дня Ханджи была олицетворением веры и упорства. Леви ценил это в ней больше всего, хоть внешне часто показывал обратное. Зачем? Незачем, просто он не знал как выразить все те чувства, что она у него вызывала. Он не умел подбирать правильные и чёткие слова, как Эрвин, не умел красиво рисовать, как Моблит и не был таким мягким и внимательным как Майк. Всё, что он умел — это убивать титанов, что вряд-ли было чем-то привлекательным для человека, который всю жизнь титанами восхищался. Но Ханджи всегда была рядом, с самых первых дней Леви в разведкорпусе.

***

      844 год. Разведкорпус вернулся за стены с экспедиции. Для Леви она была первая и самая болезненная. Его лошадь шла чуть поодаль от отряда Эрвина. Он был теперь один. Совсем один.       Смерть Фарлана и Изабель не укладывалась в голове. Ещё утром они обсуждали как выкрадут документы и вместе обретут свободу, начнут новую счастливую жизнь и навсегда забудут о подземном городе, о титанах и разведкорпусе, об Эрвине Смите и о нищете. Но этого не случилось. Самые близкие ему люди погибли, а сам Леви поверил Эрвину и согласился бороться. Не за себя, а за будущее людей стен. Что заставило его принять такое решение? Неужели капитан был так убедителен? Или он согласился ввиду помутневшего от отчаяния сознания? Что вообще им движет? Ни на один из этих вопросов у новоиспеченного члена разведкорпуса ответа не было.       Прибыли на базу. Завели коней в стойло, сдали оружие, на бумаге изложили итоги завершившейся вылазки и разошлись кто куда. Кто-то поспешил в лазарет, кто-то в город, наверняка к семье или в кабак. А Леви Аккерман не знал куда ему идти. Диалога с Эрвином он избежал. Меньше всего на свете он сейчас хотел видеть его надменное лицо. Да и вообще не хотелось ни с кем пересекаться. Солдат прошёлся по территории военной части, погружённый в себя. Едва ли получится изложить то, о чём он думал в тот вечер. Голову охватил туман, сопоставимый с тем, что окутал их отряд во время вылазки. Ни единой чёткой мысли. Всплывающие образы улыбающихся лиц Фарлана и Изабель мешались с запахом крови, его перекрывал шум сигнальных ракет, крики солдат, затем ясное небо, шум в ушах от ветра, яркое, слепящее глаза солнце. Его окутывают тёмные тучи, лошадиное ржание, промокшая насквозь от дождя одежда, окровавленные тела, титаны, подземный город, нищета, звёздное небо, голод. Одиночество.       Леви опёрся спиной о стену какого-то из зданий. Вечер был влажный и до противного душный. Непросохшая ещё от дождя одежда прилипала к потному телу. Сполз по стене на землю. Противно было всё. Собственное бессилие, кровавый образ обезображенных тел друзей в памяти, мокрая одежда, липкая песчаная пыль, тут же прилипшая к белым штанам солдатской формы. Само бытие было причиной раздражения. Каждая деталь реальности вызывала озлобленную дрожь по всему телу. Послышались неторопливые шаги, приближающиеся к нему, но желания поднимать поникшую голову для идентификации человека, который решил пройти мимо, не было. Шаги подле него остановились. Леви чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, но никак не реагировал. Не до того. Подошедший заговорил спустя какое-то время. — Мне жаль.       Эта фраза, сказанная тихим и, кажется, даже искренне сожалеющем тоном, острым эхом отдалась в ушах. Леви резко поднял голову, озлобленным взглядом устремляясь на человека, который посчитал уместным сейчас подходить к нему и показательно ему сочувствовать.       С высоты собственного роста на него смотрела знакомая физиономия. Та самая чудачка, подходившая к их компании вчера, когда разведкорпус ночевал в развалинах какого-то замка. Что тогда, что сейчас, её появление не имело ни какого смысла, но было неотвратимо. — Можем поговорить? — так же спокойно спросила подошедшая, не сводя взгляда с сидящего на земле Леви. — Нет. — Коротко и однозначно ответил он.       Его ответ нельзя было истрактовать никак иначе как отказ, но чудачка, так её прозвал Фарлан, не ушла, а присела на корточки, находясь теперь с Леви на одном уровне. — Я понимаю что ты сейчас чувствуешь… — Тогда я не вижу смысла объяснять, почему ты должна уйти. — Аккерман не дал ей договорить. Он ненавидел все эти принятые этикетом правила, по которым непременно нужно подходить к скорбящему человеку и выражать свою глубокую озабоченность смертью совершенно незнакомых людей. Визуально Леви выглядел спокойно, насколько можно выглядеть спокойным после потери близких, но чувствовал как внутри его всё начинает закипать. Он клянётся, что ещё одно слово с её стороны и он сорвётся. — Не объясняй. Но я сейчас не уйду.       Кулаки непроизвольно сжались, ногти болезненно впивались в ладони. Требовалось всё оставшееся самообладание, что бы продолжить неподвижно сидеть на своём месте. Леви казалось, что на его лице, в его глазах нет ни намёка на попытку скрыть откровенную неприязнь, а потому такая настойчивость со стороны Ханджи Зоё была ему более чем непонятна. — Тебя сейчас нельзя одного оставлять. Это опасно. — Она как будто специально игнорировала выражение лица Леви, настаивая на своём. — Нужно поговорить. — Мне не о чем говорить с тобой. — Понимаю. Но придётся. — С чего вдруг ты это решила? — Леви сам не понял как задал именно тот вопрос, на который она рассчитывала. Как же легко он повёлся.       В глазах Ханджи блеснула довольная искорка, а уголки губ слегка приподнялись. — С того, что это явно были очень важные тебе люди. Не хочу умалять твою силу воли, но такие потери мало кто может пережить самостоятельно. Даже не так. — Она поправила сползшие на кончик горбатого носа очки, делая паузу в ораторской манере. — Никто такое не сможет пережить самостоятельно. В такие моменты нужен кто-то рядом. — Тебе-то какая разница? — так же холодно спросил Леви, пытаясь сообразить как поскорее закончить этот бессмысленный диалог. Не отвечать не получится — она наверняка воспримет это как молчаливое согласие и продолжит. Задавать вопросы — ещё хуже. Нет сомнения в том, что она ответит. — Как какая разница? — На лице Ханджи появилось искреннее удивление, будто ответ на этот совершенно логичный вопрос был яснее ясного. — Ты теперь часть разведкорпуса. Наш товарищ. А товарищи должны помогать друг другу. — Ханджи поймала на себе очередной скептический взгляд — Но есть и другая причина…       Она многозначительно посмотрела на Леви, ожидая, что он спросит «Какая же?» Но он показательно отвел от неё взгляд, указывая на отсутствие всякого интереса, поэтому Ханджи продолжила так. — Без тебя у разведкорпуса нет будущего.       Это заявление было настолько странным и неожиданным, что Леви не удержался и всё-таки снова повернулся к ней. От Ханджи это не укрылось. — Я видела как ты сражаешься. Кажется, когда я говорила об этом в прошлый раз, ты не предал этому особого значения. Но ты даже не представляешь как это важно. — Ханджи задумчиво посмотрела на свои руки, испачканные в какой-то грязи. — Все мы обычные люди и по природе не сравнимы с титанами. Они были, есть и будут сильнее. Но солдаты разведкорпуса, даже осознавая эту простую истину, постоянно подвергают её сомнению. Каждый из нас положил жизнь на то, чтобы доказать обратное. А ты… То, с какой ловкостью вы одолели того титана… Это вселяет надежду. — Тебя Эрвин подослал? — Не выдержал Леви, слыша знакомый ход мыслей. — Боже упаси, нет конечно. — С усмешкой махнула рукой Ханджи. — Но я не удивлюсь тому, что он тоже говорил об этом. Пойми, так думаю не только я. И не только Эрвин. Любой из корпуса может подтвердить это. — Если ты пришла отговорить меня уходить из разведкорпуса, то в этом нет необходимости. Я остаюсь. — Леви тяжело вздохнул. Может быть, было бы преувеличением сказать, что он устал от диалога с Ханджи, но лучше бы она просто посидела с ним в тишине. — Я обещала угостить вас. Тут недалеко есть приличное заведение. Надо выпить за упокой. — Ханджи понимала, что сейчас не лучшее время для того, что бы долго распинаться про разведкорпус. У человека трагедия.       Леви коротко кивнул. Уже потом он будет пытаться вспомнить в какой момент он перестал хотеть чтобы она ушла. Болтовня Ханджи действительно помогла не тонуть в бесконечном сожалении. Может быть стоило признать её правоту. Но всё же говорила она слишком много.

***

      С ней никогда не было просто. Её вечно тянуло куда-то туда, где человеку, желающему задержаться в этом мире на подольше, места не было. Посмотреть на титана со странным прикусом и думать что же такое закинуть ему в пасть, что бы посмотреть как он будет жевать — явно было важнее, чем трястись за свою жизнь. Её тяга была смертельно опасна, но, как иронично, пока титаны были нерешаемой загадкой Ханджи была жива. А потом…       Леви взял один из портретов Ханджи и доковылял с ним до стоящего в углу кресла. Развалившись на нём, он на уровне лица поднял рисунок. Ханджи с листа задумчиво улыбалась ему, в её глазах, тогда ещё обоих, блистал озорной огонёк. Как Моблит смог сделать её взгляд таким живым — было загадкой для Леви. Но глаза у неё были живые. Этот портрет был у Леви самым любимым. Именно на нём у Ханджи было то самое выражение лица, с которым она делилась своими догадками о титанической природе, шла на новый рискованный эксперимент и обдумывала вывод своих исследований. Такое лицо у неё было, когда она занималась делом, которым горела. И в эти моменты она казалась живее всех живых. Казалось, эту страсть к познанию мира у неё не отнять, не потушить. А потом она стала главнокомандующим разведкорпуса.

***

      Когда-то давно, семь лет назад, когда с битвы за Шиганшину вернулось девять человек, а Ханджи только стала главнокомандующим разведкорпуса, она поделилась своим сомнением в решении Эрвина. В памяти чётко сохранился её вид в тот момент.       Растрёпанные волосы, испачканные бинты, которые она не меняла с конца битвы и до боли измученное выражение лица. В её чертах была вся боль и страдания рода человеческого. Она сидела в кабинете главнокомандующего и пялила в стену, когда Леви зашел к ней, не постучав. Он думал, что она уснула и не хотел лишний раз шуметь. В ту ночь его сильно тянуло к ней и виной тому были понимание тяжести у неё на душе и осознание, что кроме неё у него уже никого не осталось. Когда он вошёл, она даже не обернулась.       Леви Аккерману было не по себе в этом кабинете. Ещё вчера он принадлежал Эрвину Смиту, а сейчас его тело лежало под простынёй в чьем-то жилище в Шиганшине. Они вместе с Ханджи перенесли его тело в самый сохранившийся на вид домишко, сорвав несколько вольно-растущих цветов среди городских развалин в импровизированный букет. Эрвин был мёртв по решению Леви. Ханджи ничего ему не говорила по этому поводу лично. Лишь во время напутственной речи Армину упомянула, что считала верным спасение тринадцатого главнокомандующего. Леви считал свои действия верными и не испытывал чувства стыда перед Эрвином. Но испытывал его перед Ханджи. Тогда он ещё не знал, что его выбор убьет старую оптимистичную и энергичную Ханджи Зоё, которую он знал, но что-то в груди неприятно покалывало.       Голос Ханджи прозвучал тихо и внезапно.        — Это ведь не сон? Это всё правда? — Столько страха в её голосе Леви ещё не слышал. Зоё не боялась многометровых чудовищ, безжалостно убивавших её товарищей, но сейчас напоминала маленького ребёнка, смотрящего на несущуюся на него озлобленную огромную собаку, сорвавшуюся с цепи.       Леви, стоявший у закрытой двери уже несколько минут, собрал всё своё самообладание, что бы прозвучать спокойно. — Не сон. Эрвин Мёртв. А наши враги совсем не титаны. — он подошел к стулу около рабочего стола и сел, не сводя глаз с Ханджи. — Эрвин всегда знал что нам делать, но… Выбрав меня главнокомандующим, он ошибся.       Зоё перевела свой взгляд на Леви. Это совсем не тот взгляд к которому он привык. В нём не было ничего от прошлой Ханджи. Лишь страх, боль и отчаяние. Она больше никогда не будет прежней. А может она всегда была такой, просто до этого могла найти в себе силы перебороть весь мрак их окружавший? Ведь не смотря на её репутацию сумасшедшей, она определённо осознавала всю хтонь их бытия. Но она продолжала жить, поддерживая в себе страсть к познанию мира и его тайн. Продолжала верить. — Решила сдаться толком ничего не сделав? — А что я могу? Как, по-твоему, я смогу противостоять миру, где нас ненавидят за факт существования? — С таким настроем — никак.       Снова тишина. Леви никогда ей не признается в том, что абсолютно с ней согласен. Дело было вовсе не в том, что Ханджи плохой главнокомандующий, и не в том, что она не умеет мыслить так, как мыслил Эрвин. Просто с тем, с чем пришлось столкнуться ей, не сталкивался ни один человек. Тайна титанов разгадана, но в разгадке всё горе и заключалось. Леви не питал надежд о беспечном и прекрасном мире, где все их примут с распростёртыми объятиями, но даже он не мог себе представить настолько безнадёжную ситуацию. Будущее выглядело очень плохо. Неужели все жертвы разведкорпуса были ради этого? Пожалуйста, скажи, что это сон. — Ханджи. — Леви не хотел долго молчать, ведь это сулило погружением в свои мысли и для него и для неё. Такими мыслями можно было морально убить любого, чего допускать было нельзя. Он встал со своего места, обошёл стол и присел подле неё. Ханджи голову не подняла. — Я не Эрвин, что бы речами поднимать тебе дух. Но попрошу тебя выслушать.       Он положил свои ладони поверх её рук, бессильно лежавших на коленях и слегка сжал их, прося её прислушаться и соизволить посмотреть на него. Она посмотрела пустым взглядом, говорящим о её состоянии лучше любых слов. — Мы обречены. Все жители стен обречены. Люди вне стен сожрут нас и не подавятся, потому что сильнее нас в разы. И единственное, что мы можем сделать — сдаться, ожидая, когда смерть соизволит… — Что ты такое говоришь? — Ханджи ошарашенно вырвала свои руки, распахнутым глазом смотря на сидящего перед ней. Отчаяние на её лице сменилось неприкрытым возмущением. Ровно этого он и добивался. — Значит, ты тоже не веришь, что это конец. — с облегчением вздохнул Леви, вставая на ноги, продолжая смотреть на неё. Замешательство на лице сменилось на осознание. Ей не нужно было дальше объяснять. Она отлично поняла, что он хотел ей сказать. Уголки тонких губ приподнялись в лёгкой улыбке. Ханджи подняла голову, прищурившись. Леви не умел убедительно говорить, но за те года, что они провели вместе, он, пожалуй, знал её лучше всех, а потому прекрасно понимал, что даже в столь безвыходной Зоё не опустит рук. — Ты прав. Не верю. — Ханджи коротко кивнула и этот кивок был как глоток свежего воздуха для них обоих. Никто из них сдаваться не собирался. — Прекрасно. — Леви несколько секунд удерживал зрительный контакт, прежде чем обернуться к стоящей в углу тумбе. Во втором с верху ящике была небольшая аптечка. К ней он и направился. Достал бинты и бутылёк спирта, а затем повернулся к Ханджи. — Сними уже, ради всего святого, эту грязную тряпку.       Ханджи послушно потянулась руками к узелку на затылке, но вдруг замерла. Не хотела снимать при нём. Да и при ком-то другом не хотела. Леви вопросительно посмотрел на неё, но её робкий взгляд устранил необходимость отвечать. — С закрытыми глазами я перевязать не смогу. — Он постарался сказать как можно мягче, но всё равно это прозвучало как-то холодно. Он положил бинты и спирт на стол.        — Потом.        — Если тебя напрягает эстетический момент, я бы «на потом» не откладывал. Гнойная рана красотой точно не отличается. — Настоял Леви, делая шаг к ней. — Повернись.       Ханджи с сомнением посмотрела на него, прежде чем смириться. Леви неспеша развязал узел и как только бинты на лице новоиспечённого главнокомандующего ослабли, она рванулась открывать полки в столе. В одной из них нашла маленькое зеркало и поспешила убрать марлю. — Ужас… — Особо грустно вздохнула Ханджи, увидев своё отражение. — Какое уродство…       Зрелище действительно не из приятных. Открытая рана, застывшая кровь в перемешку с песком и прочей пылью и впадина в месте, где должен находиться глаз. Леви, замерев, смотрел на её обезображенное лицо и отвернулся лишь когда понял, что она видит как он пялится в отражении. Он вернулся к аптечке, достал вату и снова оказался рядом с Ханджи, всё ещё сидевшей к нему спиной. Он молча ждал, решив не давить. Ханджи крутила головой перед зеркалом, рассматривая повреждённую часть лица, поджав губы. Было видно, что она мысленно старается себя успокоить, но без особого результата. Тяжело выдохнув, качнув головой, она резким движением повернулась лицом к Леви, встречаясь с ним взглядом. В её взгляде читалась просьба, даже мольба сказать, что всё не так отвратительно, каковым видится. Аккерман врать не любил, но иногда выбора просто не было. — Ты просто с непривычки так реагируешь. Всё… не так уж плохо. — Задумчиво сказал он, стараясь контролировать каждую мышцу лица, что бы ни одна из них не дрогнула. Он взял пузырёк со спиртом и смочил кусок ваты. Решил лишний раз не смотреть, что бы не смущать Ханджи больше возможного. И ещё потому что от вида этой раны хотелось рвать на себе волосы.       Как только пропитанная спиртом вата коснулась её лица, Ханджи сдавленно зашипела, ногтями впиваясь в обивку стула, ка котором сидела. Леви хотел сказать «потерпи», но не стал. Она и сама прекрасно понимала, что нужно потерпеть. — Я так и не спросил что тогда произошло. — Леви озвучил первое, что пришло ему на ум. Нужно было как-то её разговорить, что бы она концентрировалась на чём-то кроме физической боли. — Когда бочка с Бертольдом оказалась в воздухе, мой отряд был слишком близко. — Начала Ханджи, смотря в потолок. Она снова шикнула, сжимая зубы что есть сил, прежде чем как продолжить, — Мы рванули в рассыпную. Моблит был рядом. Но мы не успели. Когда колоссальный взорвался, он меня толкнул… — Голос Ханджи дрогнул. Она замолчала, а затем опустила голову, согнувшись. Хотела взяться руками за лицо, но в последний момент остановила одну руку, хватаясь только за здоровую часть лица.       Леви снова терпеливо ждал с ватой в руке. В этот момент его сердце сжималось с болью особой силы. Он выбрал неудачный вопрос и, кажется, делал только хуже. Свободная рука легла к ней на плечо в солидарном жесте. Сказать что-то он не мог, мысли сбивались в кашу. Но через какое-то время Ханджи снова выпрямилась, задирая голову и тем показывая, что Леви может продолжать. — Толкнул меня в сторону колодца. Я мельком увидела его выражение лица. О, это лицо я не забуду… — Сдавленным и задумчивым голосом говорила Ханджи, всматриваясь в доски на потолке. — Этот страх, это сожаление. Он знал, что умрёт, но последнее, что он сделал это спас мне жизнь. Я жива только благодаря тебе, Моблит…       Леви слушал, невольно поджав губы, ватой убирая грязь из раны. Он редко разговаривал с Моблитом вне операций или их обсуждения. Он ему запомнился вечным спутником Ханджи, который своим нахождением с ней уверял Леви, что Ханджи не попадёт в неприятности пока он рядом. Хороший был парень. Молчаливый, тихий. Или он таким выглядел только на фоне Зоё? И рисовал он красиво. Леви намочил новый кусок ваты и продолжил дезинфекцию, не сразу замечая как долго Ханджи молчит, глядя будто не на потолок, а сквозь, на само небо. — Не молчи. — Один осколок попал прямо мне в глаз. А потом я, видно, сильно ударилась о колодец. Не помню как вылезла. И как доставала осколок не помню, хотя это наверняка было больно. И откуда взялась эта тряпка, которой я замоталась?..

***

      Если спросить у Леви какой момент своей жизни он вспоминает чаще всего, то тот сходу ответит — день, когда они с Ханджи прятались в лесу от Йегеристов. Вернее сказать, Ханджи прятала себя и обездвиженного Леви. Тогда он чудом пережил взрыв громовых копий в теле Зика. Честно говоря, лучше бы эта обезьяна тогда и сдохла. Тогда бы у Эрена ничего не получилось, не начался бы гул и Ханджи бы не…       Впрочем, прошлое не изменить, а предсмертное состояние Леви позволило главнокомандующему разведкорпуса немного передохнуть и о многом подумать. А думать она любила вслух.

***

      Вечером в лесу было тихо. Ни единой души, кроме двух разведчиков, один из которых отличался от мертвеца лишь едва заметным движением груди. Леви не был в сознании, тело его ему не подчинялось. Сил не было даже на то, что бы открыть глаза. Но он слышал происходящее вокруг. Треск костра, шелест листвы и редкое уханье только проснувшегося филина. И голос Ханджи. Его он слышал четче любого другого звука. Ханджи разговаривала с ним всё время, будто зная, что тот её слышит. Она описывала ему каждое свое действие, как описывают матери своей малютке, ожидая, что он запомнит и сможет повторить её слова. — У меня с собой бинты. Как знала — понадобятся. И полянка такая хорошая. В самой глуши, долго им придётся нас тут искать. Знаешь, ты хоть коротышка, но этот месяц в лесу явно ел за двоих. Тяжелый ты. Но ты не обижайся на мои слова. Может это мышцы такие… Тяжёлые.       Она много нервно ходила, шелестя сапогами по траве. Ружье с характерным лязгом упало на землю. — Преследователей больше нет. Кончились…       Разговаривала с ним и задавала вопросы, будто он ей ответит. — Выжил и с такими ранами. Дело в том, что ты Аккерман, не так ли? Остальные превратились в титанов, а ты и в такой ситуации смог выкарабкаться. Сильнейший воин человечества…       Пыталась ненавязчиво его разбудить осторожными потряхиваниями и заманчивыми предложениями. — Сейчас мы дождёмся. когда костёр разгорится и сварим суп. Может ты хотя бы к ужину проснёшься? Я белку поймала, даже мясом поживимся. Между прочим, Моблит всегда хвалил мою стряпню. — немного помолчала и добавила — Остальные врать видимо не научились.       И постоянно чем-то шумела, носила, связывала и ругалась на посаженные в руки занозы. А потом, словно одумавшись, снова звучала оптимистично. Но в этом оптимизме отчаяния было больше, чем в ином плакальщике. Казалось, она пытается казаться прежней версией себя. Будто ничего не изменилось за последние три года. — Я смогла перетащить остатки твоей тележки. Если сильно постараться, с этим можно сделать… Что-то.       Она делилась своими мыслями, в которых не было ничего от старой Ханджи. Каждая её фраза была пропитана беспросветным отчаянием, каждое замолкание после очередной хтонической идеи выдавало её растерянность и страх перед завтрашним днём. Она лишь один раз высказала то, к чему так или иначе подводили все сказанные за этот день слова. — Может нам стоит остаться в лесу? Дожить свои дни в покое…       Эти слова с тех пор постоянно звенели у Леви в ушах. Он не хотел этого слышать, в его сердце теплилась надежда, что рядом с ним его любимая Ханджи, которая не умеет отступать перед трудностями. Она не знает куда именно, но всегда идёт вперёд. Она не сломлена. Но может быть пора признать, что лучше остановиться?        Когда Леви поднялся от обращения Эрена, Ханджи застыла над почти целой тележкой. Значит она не сдалась? У неё остались силы? Что-то не складывалось. Слишком большой диссонанс между словами и действиями. У тележки оставалось закрепить лишь одно колесо. Пока она этим занималась, между ними завязался нетривиальный диалог. — У тебя есть план? Как остановить Эрена? — Спросил Леви, смотря в чернеющее небо. Он уже мог сам сесть, но, не споря, послушался Ханджи, велевшую ему не вставать. — Неа… Даже идеи нет. Но думаю это временно. — Ханджи мягко улыбнулась, повернув голову к наконец способному ей ответить Леви. — Ты идёшь, потому что должна или потому что считаешь это правильным? — Леви, хоть и был рад в первые за долгое время увидеть её улыбку, без труда определил фальшь.       Ханджи помолчала, смотря на молоток в её руке. — Было бы проще, если бы я знала, что будет правильным. Но долг позволяет мне с выбором не мучаться. Я должна найти людей, которые помогут. — Её голос по-прежнему звучал бойко, но что-то в нём изменилось.       — Ты надеешься, что друзья Эрена до сих пор не встали на его сторону. А если встали, то… Что делать? С ними Микаса, а я вряд-ли даже ребенка остановить смогу. — Леви решил давить дальше. Он прекрасно знал какими идиотскими были его вопросы, но услышать он хотел не ответ на них. — У них своя голова есть на плечах. — ответ прозвучал тише обычного. — Так же как и чувство сильной привязанности к другу детства. Что будешь делать, если… — Леви, я не знаю. — Непривычно тихий голос Ханджи дрогнул.       Она схватилась руками за голову, зарываясь пальцами в волосы. Леви не мог видеть, но отчетливо представил то, как она, вцепившись в пряди волос, натянула их, будто старается вырвать. Чего он ожидал, задавая такие вопросы? Наверное, честного диалога, а не очередной бравады, которая так шла Эрвину, но совершенно не работала с Ханджи, чьей сильной стороной он всегда считал искренность. — Может быть ты права в том, что пора сдаться. — На выдохе сказал Леви, после минутной паузы. Уже тогда в его груди поселилось нехорошее предчувствие. Он не знал почему, не мог объяснить, но чувствовал, что если Ханджи продолжит сражаться — случится непоправимое. Это и случилось. — Я так не могу. Даже не зная как, но я должна действовать. Эрена нужно остановить. — А может ты уже сделала всё от себя зависящее. Или тобой движет что-то, о чем ты предпочитаешь не говорить?       Ханджи смотрела на Леви усталым и беспокойным взглядом, поджав губы. На её лице выражалось сомнение. Она что-то недоговаривала. Леви и сам не знал, как точно он попал. — Все разведчики действовали до последнего. Враг всегда был сильнее нас, так что разница не велика. Люди, титаны, Эрен… — Ты просто смерть свою ищешь?       И в этот момент стало тихо. Не только из-за молчания Ханджи, замеревшей от такого прямолинейного и верного высказывания со стороны Леви. В миг стих ветер и прекратился шелест листвы. Насекомые не жужжали, филин перестал пыхтеть и даже костёр вдруг перестал трещать. Леви смотрел на скрытые ветвями деревьев звёзды, впиваясь ногтями в бинты на руках. Кажется в этот момент он молился. Молил кого-то, кто существует над ними и видит всё, что бы его слова оказались глупой ошибкой. — Нет… Не только. — В голосе главнокомандующего не было ни единого намека на возмущение или отрицание.       Он давно подозревал. Но подтвердившиеся подозрения всё только усугубляло. — Так я и думал. Можешь не пытаться скрывать очевидное. И давно? — Леви, мне ничего не мешает повеситься на соседнем дереве. Кто меня остановит? Ты? — Ханджи скептически окинула взглядом сильнейшего воина человечества, — Но я не готова умереть просто так. Я давно не бегу от смерти, даже жду её, если ты хочешь от меня честности. Но я сделаю всё, чтобы моя смерть была чем-то большим, чем простое самоубийство. Я поведу за собой людей и пожертвую собой только если буду уверена, что это спасет жизнь им.       Леви приподнялся и единственным глазом посмотрел на неё. Всхлипываний он не слышал, но на щеке Ханджи был влажный след. И глаз слегка покраснел. Плачет. Они столько лет сражались вместе, а он первый раз видел её слёзы. В таких ситуациях людей нужно утешать, похлопать по плечу, погладить по спине. Просто посидеть рядом. Вот только Леви не мог даже подойти. Ханджи подняла на него совершенно пустой взгляд, родной и чужой одновременно. Она поднялась на ноги, тяжело вздохнув, и направилась к нему. Подошла, рухнула на колени и, обхватив руками его предплечья, упала лицом ему в плечо. Её спина коротко подрагивала. Рука Леви оказалась у неё на макушке. Он почувствовал, что в её волосах запутался стебелёк какой-то травы.       — Ты уже приняла решение? — неловко спросил Леви. Он без особых усилий мог довести собеседника до слёз, но был без понятия как обернуть этот процесс вспять.       — Да. Возражения? — ответила Ханджи, не поднимая головы.       — Их много. Но ты права, остановить я тебя не смогу. — вздохнул Леви, выкидывая соломинку и распуская собранные в маленький хвостик волосы, до сих пор влажные после вынужденного заплыва во время побега от Йегеристов. — Словами я не очень убедителен. А учитывая моё нынешнее состояние, мне не остается ничего кроме как смириться. — в его тоне не было и намёка на иронию, но Ханджи издала что-то между всхлипыванием и усмешкой, прежде чем поднять голову. Её единственный глаз смотрел на Леви особенно тепло.       В этот момент время должно было остановиться. Они не должны были куда-то идти, с кем-то сражаться, погибать. Всё, что было нужно — не переставать смотреть друг на друга под мелодичный треск костра и шелест деревьев. Будущего у них не было, их прошлого уже не вернуть, но был этот момент полного взаимопонимания и спокойствия, длившегося всего несколько мгновений. Леви знал, что скоро потеряет её навсегда. Ханджи знала, что Леви не забудет этот вечер. Видимо поэтому перед тем как вернуться к починке тележки она осторожно подалась вперёд, закрыв глаз и едва коснулась своими губами губ Леви. И замерла. Аккерман тоже двигаться не решался. Его рука всё так же находилась у неё в волосах.       Теперь и не вспомнить о чём он в тот момент думал. Может, о том, что их ждёт. Может быть о погоде, а может быть думал о ней. О Ханджи. Ханджи не была похожа ни на кого и ни на что. Не от мира сего в самом буквальном смысле. Она не вписывалась ни в одни рамки, ни в одно определение. Любая попытка объяснить кто она такая неизбежно оборачивалась провалом. И так же необъяснима была любовь к ней у Леви, человека, старающегося найти порядок в любом хаосе. Ханджи была хаосом, где космос невозможен. Но она была прекрасна в своём безобразии и нелепости. И в памяти своей Леви сквозь года пронесёт её образ как по-настоящему удивительного и неповторимого человека.       В тот вечер полноценного поцелуя не случилось. Просто просидели, прижавшись друг другу губами. Не потому что боялись или, если это вообще уместно, стеснялись. В этом отказе действовать было соглашение нести бремя собственных погон до конца. Отказаться от человека в себе, в угоду долга. Озвучивать это не приходилось. Оба это понимали без слов. Они всегда очень хорошо понимали друг друга без слов, поэтому всегда были неподалёку друг от друга. Особенно последние три года, когда обоим было уж очень нелегко. Поэтому тот вечер был таким болезненным. Он знал, что никогда не встретит кого-то, похожего на Ханджи. Таких не существует, она одна на весь белый свет.       Когда настало время, о чём тоже оба поняли без вербальных знаков, Ханджи отстранилась и без лишних слов встала, ловя на себе вопросительный взгляд Леви. Она ответила с лёгкой улыбкой на лице, махнув рукой.       — Не бери в голову. Чем ближе смерть, тем бессмысленнее поступки умирающего.       Но не брать в голову Аккерман не мог. Он думал об этом и когда Ханджи везла его на тележке из леса, и когда ночью Ханджи готовила похлёбку для новообразовавшегося альянса, и когда после битвы с Йегеристами они плыли на пароходе Адзумабито. Думал об этом когда она назначала Армина Арлерта пятнадцатым главнокомандующим разведкорпуса. Когда она шла к Леви, чтобы попрощаться, он думал о её словах, сказанных в тот вечер. Именно об этом моменте она и говорила. Пришла пора прощаться.       — Посвятим свои сердца.       — Не припомню, что бы слышала от тебя это раньше.

***

      В комнате было тихо, как не бывает в библиотеках и храмах. Одинокая фигура в кресле, стоящем в углу идеально-чистой комнаты, сжимала портрет покойной женщины, пусто и безжизненно смотря на него. Дверь со скрипом открылась, но человек не заметил этого. Всё что его волновало сейчас было на пожелтевшем листке плотной бумаги. Он думал, мог ли он что-то исправить. В какой момент они оказались в точке невозврата? И был ли этот момент так неизбежен? Ханджи приходила к нему во снах, рассказывала о том, что теперь всё хорошо, выслушивала и поддерживала. Леви отказывался верить в то, что это просто его фантазии. Ханджи действительно к нему приходила, а вместе с ней приходили Эрвин, Фарлан, Изабель, Майк, Нанаба, Моблит, Петра, Оруо, Гюнтер, Эрд, Нифа, Рене, Гергер, Кит и все остальные разведчики. Все они теперь в лучшем месте, они спокойны и счастливы. А потому иногда приходят к Леви. Ведь он не счастлив без них.       Тишина нарушилась негромкими всхлипываниями. Портрет был отложен на комод во избежание попадания на него влаги. Леви Аккерман за всю жизнь, включая самое раннее младенчество не плакал столько, сколько проплакал за пару лет с конца битвы неба и земли. Он потерял не просто товарищей, не просто друзей. Он потерял всё, как бы пошло и преувеличенно это ни звучало из уст рассказчика. Жизнь не раз пыталась его сломать, а потому не удивительно, что с тысячной попытки у неё получилось.       Молча стоявшие в дверном проёме Габи и Фалько замерли, видя перед собой плачущую фигуру когда-то сильнейшего воина человечества. На них эта картина производила особое впечатление. Он увядает. Стремительно и безвозвратно.       Переглянувшись и поняв друг друга без слов они аккуратно прикрыли дверь и решили идти вдвоём. Они могли понять его боль, что-то похожее каждый из них испытал на себе. Поэтому очень хотели хоть как-то помочь, как-то облегчить его страдания. Но как помочь? В отличие от Габи и Фалько, которые смогли после войны начать новую жизнь, Леви мысленно находился во времени, в котором его товарищи ещё живы, где Ханджи с огнём в глазах рассказывает о недавнем эксперименте с титанами, Эрвин грезит о тайне человеческой природы, Моблит рисует портреты солдат, а стены представляют собой нерушимый и непознаваемый абсолют. Не специально. Просто всё, что было ему так дорого, осталось в прошлом. Тут уж не поможешь.       Войну пережили все трое, но идти дальше они будут вдвоём.