вампиру нужно солнце

      Сынмин работал в этом баре уже почти пять лет. Тут было славно, почти безлюдно. Ему было тихо и спокойно, потому что когда ты вампир, которому нужно платить за аренду квартиры, одновременно с этим, стараясь не сойти с ума от запахов крови — это хороший вариант.       Он сгорит на солнце. Он работает в ночные.       И почему не выбрал что-то проще? Ведь казалось бы можно сидеть было дома и было бы всё прекрасно, а самое главное — безопасно. Потому что солнце для него не шутка. Сынмин и правда может — сгореть. Кожа чувствует каждый луч, каждый маленький градус. Краснеет ползущим жаром к небьющемуся сердцу. Режет до мяса и крови нежную бледность.       Сынмин не глупец. Возможно, любит рисковать. И возможно, из принципа бросает вызов собственному телу, выходя на улицу тогда, когда по улицам начинают бежать первые рассветные дорожки света. Сынмин скрывается под длинными рукавами кардиганов. Кепки и солнцезащитные очки.       Но идёт он никогда не быстро. Подвергая опасности шею и кончики ушей. Те вечно горят и иногда болезненно сгорают, потому что Сынмин не хочет проигрывать своей природе. Проигрывать свету.       Он устал прятаться за столько лет. Он устал быть связанным своим организмом, которому нужно особое питание, особый режим и особое существование.       Сынмин работает в баре. Тут свежо из-за ползущих по стенам растений. Фикусам, стоящим по углам. За одинокими столами посетителей так же красуются вазочки с фиалками. Сынмин вызвался ухаживать за ними. На этот десяток лет его хобби — садоводство.       Дома у него за шторами посадки с мятой, базиликом и кинзой. Они любуются солнцем за место него. Греют каждый листочек тем теплом, которое ему недоступно. Сынмин собирает пальцами закатные лучи, когда комната погружается во мрак. Ему хочется свободы. Не хочется быть зависимым.       Сынмин любит гулять, любит природу. Но ночью красота прячется в смущенной Луне. Та не хочет показывать интересные закутки и блески, предпочитая прятать во тьме. Это расстраивает.       Солнце.       Беспощадное к вампирам. Суровое к детям ночи.       Это то единственное, с чем Сынмин так и не смог смириться. Всё хорошо. Кровь ему поставляет его друг с больницы. Минхо хладнокровно поднимает цену, прикладывая эти записочки с улыбочками.       Моему кровососу.)))              И это ещё без сердечек. Минхо рискует, занимаясь таким, поэтому Сынмин отдаст любые деньги. Учитывая то, сколько их скопилось. Достаточно. Правда уж. Однако он не хочет тратить их на что-то огромное и по-настоящему дорогое. Держаться за обычную жизнь стало спасением. Потому что когда Сынмин стал забывать, каково это дышать и ходить — утратил смысл.       Быть сильным удобно.       Но быть им ещё — одиноко.       В своей силе Сынмин потерял жизнь. Он слонялся по ночным дорогам с безумной скоростью, цепляя ветром пьяных и весёлых гуляющих. Сметал стаи голубей, пробегал по тихой и холодной глади. И не находил себя.       Зачем это всё было. Зачем существовал.       Тогда Сынмина вернул в себя Минхо. Сказал, что раз он устал жить, как вампир, то пусть попробует на вкус — человеческую.       — Может, тебе понравится не только наша кровь, понимаешь?       И Сынмин попробовал. Снял квартиру, нашёл работу. Не такую, чтобы в трёх минутах. Ему нужно было идти пешком минут сорок? На обычных человеческих скоростях. Было в этом что-то необходимое. И в адреналине, который бурлил, стоило только солнцу показаться из-за горизонта. И в спешности других людей. В их беспокойных или отреченных лицах; в их радостных или влюбленных.       Сынмин полюбил жить так, чтобы замечать эту жизнь вокруг. И когда он наконец начал смотреть по сторонам, то заметил, что уже почти год наблюдает за одним парнем.       Парню, как он узнал, было тридцать один. И его звали Бан Чан.

*

      Сынмин работал в этом баре уже почти пять лет. И последний год, к нему каждые выходные приходит постоянный клиент. Садится за дубовую стойку, хвалит цветущую орхидею. Любуется остальными растениями вокруг, хвалит снова и заказывает то, что предложит ему Сынмин.       Как он говорил, доверяет вкусу. А ещё, хочет чего-то спонтанного. Безопасная спонтанность. Сынмин понимает, поэтому мягко кивает, благодаря за внимание к своим зелёным деткам и делает на своё усмотрение напитки. Иногда алкогольные, иногда ограничивается кофе.       Иногда ставит рядом мисочку с салатом или простую закуску. Сынмину не трудно читать людей, прожив так много, однако желания Чана хоть и открыты для него, всё равно остаются интересными.       Он был приятным человеком. Вкусным. И от Чана всегда пахло солнечным теплом. Сынмин хотел его касаться, чтобы как со своих маленьких фиалок снимать блики небесного и обжигающего светила.       Чан, что было страшным, позволял.       — Сынмин-щи, возьмите меня за руку, — Чан был опасно привлекательным. Он был уставше мягок. Был соблазнительно добр и светл. Чан разрешал себя трогать. Угадывать себя, читать как открытую книгу.       — Вам нужно больше спать, знаете это? — конечно, Чан знает. Это видно не только по улыбке с крошечной ямочкой, но и по взгляду. Мешки под глазами синие, брови опущены и морганья медленные-медленные.       — Ага.       Сынмин говорил про это первый месяц. А потом понял, что режим его любимого клиента сбит. Его работа всегда перетекает в ночь, поэтому отоспавшись днём на выходных — в двенадцать он приходит к нему в бар.       Чан продюсер. Занятой человек. И всё такой же соблазнительно вкусный для Сынмина.       Вампирам нужно пить кровь. Вампирам необходимо каждый день давать себе хоть каплю.       Сынмину тяжело прятать клыки, когда рядом с ним Чан. Выдержка у него железная, самая стойкая. Он может неделями голодать и иметь силы держаться дольше, однако когда вампир находит слабость в одном единственном человеке — становится сложно.       Солнце всё так же обжигает его.       Чан продолжает приходить.       И у Сынмина нет больше возможности быть с ним, кроме как выходных, когда Чан сам приходит, открывая осторожно двери. Между ними неозвученная договоренность — быть друг у друга. Потому что для Сынмина необходимо ощущать себя человеком, благодаря привязанности и отяжеляющей любви.       Для Чана находить тишину и безопасность рядом с тем, кто никогда не посмотрит косо, никогда не прекратит знать его насквозь.       — Сынмин-щи, если бы я захотел поцеловать вас, — август прячет своё тепло внутри зданий. Кондиционер шумит, слегка мешая отдалённо играющему динамику с джазовой музыкой. — Вы бы разрешили мне?       — Какой глупый вопрос, — Сынмин натирает бокал, чтобы не было разводов.       — Тогда, где я могу это сделать.       — До дальнего столика не достаёт обзор камеры. И я специально поставил там огромный фикус, — Сынмин кивает головой в нужную сторону.       — Понял, — тёплый Чан. Он снова принёс на своих плечах солнце. Августовское, ленивое и остуженное кучными облаками.       Сынмин целует желанного человека. Мягко зарывается в запутанные кудри, чтобы не вылезти из них. Пальцами крутит их больше, чтобы остаться. Чан скользит по нему тяжёлыми касаниями, будто не веря.       Людей нет совершенно, это малопроходимый район. И Сынмин так рад, что Чан его нашёл. Питать к кому-то столь человечное — заземляло. Сынмину нравилось забывать о своём одиночестве. И нет, он помнил, что у него был Минхо.       Однако у того была любовь, и он ею жил. Она была его спокойствием.       Вот и Сынмин нашёл его. В постоянном клиенте, которого до странного хорошо чувствовал. Который до такого же странного чувствовал его сам.       Чан целовал его с блестящими солью глазами. Чан целовал его глубоко и не отрываясь. Держал так крепко, будто находил опору. И это косило ноги. Это обжигало честностью.       — Хорошо целуетесь, Чан-щи, я приятно удивлён, — они вернулись за стойку. Растрепанные. У Чана раскраснелись губы. У Сынмина выглянули клыки.       — Ваше мнение важно для нас, — смеётся, кусая нижнюю губу. — Спасибо.       Сынмин кивает. Делает с особой тщательностью обычный капучино. Потому что губам Чана сейчас подойдет белая пенка, а кофейная крепость собьет сладость от их поцелуя.       — Не замечал раньше ваших крохотных клычков, — Чан делает глоток, замечая лёгкое вздрагивание. Сынмин был очевиден в своём ступоре.       — Вы раньше меня не целовали.       — Справедливо.       Сынмин прилежно следит за своими посадками дома, экспериментируя с ассортиментом растений. Балкон заставлен горшками с геранями и бегониями. Подоконники утоплены во вкусных ростках к ненужным приёмам пищи.       Еда, что никогда не съедается, потому что Сынмина тошнит от всего, что не кровь, навсегда остается в галлерее его телефона. Сынмин отчаянно хотел простой жизни.       И если пропущенные завтраки, обеды и ужины, а так же бесполезный сон, его почти не волновали, то вот солнце — беспокоило постоянно.       Иногда Сынмин думал о том, чтобы сгореть. Найти какое-нибудь красивое место — он уже знает, что пошёл бы в парк рядом с домом, на чудный маленький мост — и сгореть там. С тёплым рассветом. Развеяться пылью некогда великого вампира.       Исчезнуть, напоследок насладившись обжигающе ярким солнцем. Недоступным ему. Далёким и опасным.       — Вы любите солнце? — голос сорвался тихо и еле продрался через напевания мелодии. Чан работал, впрочем, как и всегда.       — Солнце, да? — он всегда серьёзен, когда дело касается вопросов Сынмина. И это подкупало. — Я его почти не вижу. Ночь мне ближе, поэтому не могу вспомнить чувств к нему.       — Могу тогда я попросить?       Сынмин работает в этом баре почти пять лет. Скоро ровно год, как он знает Чана.       И почти десять, как он решил жить человеком.       — Вспомнить о солнце вместе со мной.       Чан не знал, на что соглашался. Он дождался конца смены, чтобы проводить до дома, потому что рассвет приходился ровно на момент, когда Сынмину нужно выходить.       Они никогда не были рядом друг с другом за пределами бара. Ощущалось правильно. Не пугало это новое чувство, потому что они знали, что испытают его. Только вот у Сынмина было ещё одно.       Почувствовать солнце рядом с Чаном.       — Ну как?       Они идут по асфальтированной дорожке, изредка огибая идущих навстречу людей. К шее подкрадывалось пекло и кровь постепенно начинала закипать. Сынмин терпел. Выдерживал каждый расползающйся по его телу ожог.       Это была его борьба. Его жалкая попытка — победить.       — Мне нравится, — Чан жмурит глаза, чувствуя тоже, как начинает греть спину. Чувствуя, как его в шею целуют лучи. — А вам, Сынмин-щи?       Сынмина подвели его ноги. Он впервые не смог дойти до конца.       Он не сгорел на солнце лишь по тому, что его довели до квартиры, пахнущей знакомо. Теплом и светом. Он не смог подарить себя своей слабости лишь по тому, что его спасли. И, может, было просто не время. Наверное, надо было идти в парк.       — Никогда не видел таких безрассудных вампиров, — над ухом кто-то жаловался. В тенях Сынмин находит беспокойного Чана, который нервно стучит ногой совсем рядом с головой.       На диване мягко. Хочется сонно зевнуть, хоть и заснуть не получится.       — Уже знаете, кто я такой, — выходит лишь слабый смешок. Сынмин не удивлён, что о его сути догадались. Ведь это же Чан, а он видит его насквозь.       — Да. И лучше бы подтвердил свои догадки не таким образом, — качает головой. Хмурится и проверяет обожженую шею. Просто красную, Сынмин уверен. Кожа заживает. А Чан водит по ней боязливо пальцами и не прячет страха. За его чуть необорвавшуюся жизнь. — Почему?       — Хотел лишь, чтобы вы вспомнили о солнце.       — Вы совершенно невозможны, знаете?       — Возможно, да. Я такой, — Сынмин любит то, каким становится рядом с Чаном. Это по-настоящему делает его живым. — И вам это нравится.       — Очень.       Сынмин больше не хочет сгорать и исчезать с рассветом. Потому что теперь солнце помещается в две руки. Оно тёплое и мягкое, так же ярко светится. Это солнце не прячется от него, не причиняет боли.       Его солнце дарит ему свет, которого так не хватало в той тьме, что была его жизнью.       Солнце.       Любит вампира. Обнимает дитя ночи.