вьюга

сегодня у нас литература. профильная. меня здесь не должно было быть; легко подхваченная передача интереса к филологии каузировала слечь, и пить таблетки, и укореняться в этимологическом гнезде и в собственной кровати. на протяжении прошедшего месяца меня здесь действительно не было. я занималась лингвистикой, да, переливала из пустого в порожнее, потому что я уже не знаю, где моя стезя, как по ней идти и чего в ней достигать. стежков, сучков и/или задоринок не видно на изнанке толстовки сборной. меня не должен пугать буран, я и есть буран, я перестала отражать свет, и, как следствие, меня перестали видеть. если я еще раз пройду через пургу, чтобы слиться с пургой, я стану не просто невидимой, а нереальной (а разница разительна, как известно). и на профильной литературе вторая вьюга — моя антитеза, мое сравнение — сидит и обсуждает обычные концептуальные вещи и все те метафоры, которые я и сама, наверное, могу раскрыть, она не лингвистка, и как же ей должен быть непонятен любой скрытый этимологический смысл, укрой меня картой, которой хочешь покрыть атаку моего ожидающего молчания потому что теперь молчишь уже ты, а я хриплым голосом (говорить больно) шепчу: «бита». и все, что я сказать не в силах (ну правда, правда больно, можно мне тантум верде или чай с ромашкой, чтобы выплакать в него печаль, в его разгоряченные жгучие воды), скрывается гиблым сугробом. и прости. и это все я. и если я сейчас продолжу на тебя смотреть, а ты вдруг забудешься и по привычке взглянешь в ответ, если мы сейчас встретимся глазами, я увижу в твоих золото с молниями и бесконечную пропасть, а ты в моих — зрачки и радужную оболочку, потому что ты никогда ничего не понимаешь. и эти самые молнии обовьют меня и соткут мне саван, хотя умирать в одежде покойника заведомо критично и недостаточно. но я прощу тебя каждый раз, более того, уверю себя, что твоей вины никогда и не было, что я все навыдумывала. а ты из-за меня, возможно, будешь думать, что ты всем априори так нравишься и у всех вызываешь чувство недосягаемости. хотя, может, ты вообще ничего обо мне думать не будешь, и я застряну на крыльце между завихрениями снега и кефирным теплым светом. за кромкой моего поля зрения, за частоколом из долженствований не думать-забыть-отпустить вторая вьюга гулко выбивает барабанную партию по древесине дверей и пластинок заборов. понятно, что сносить их никогда не было рациональным действием, здравствуйте, у вьюги под любым порядковым номером нет чувств, это ветер, и снег, и лед, не то, что стоит пускать сквозь все эти укрепления, они и так дорого стоили я вою синестетическим северным сиянием, и этот хромофон передается из одного уха в другой, а потом звенит, как ты январская. да, в январе этот твой звон уже точно резал мне уши, но еще тяжелее всегда было не слышать ничего вовсе. запутанность более-менее развернутых метафор шелестит утомляющим пергаментным звуком. я заворачиваю в нее новогодние подарки. тебе на следующий праздник я подарю свою бессмертную любовь и долгоиграющую ненависть, в одном комплекте. то есть в пергаменте. с кухни. из шкафа. я сяду к микрофону, подключу его, и мое иссохшее неудобное пение будет слышно где-то в сердце бурана. даже когда даже когда на профильной литературе надо слушать не меня, а переложение мандельштама на музыку агутиным, который у нас с тобой в какой-то вселенной (к которой я знаю дорогу и которую ты отрицаешь) на репите.