Кентавры в Оксфорде не водятся

      В начале двенадцатого Амала заглядывает в детскую.       День, кажется, ничем не выделяется среди множества других. Она занималась обычным круговоротом дел: готовила завтрак, собирала дочку в школу, спешила в магазин, разбирала почту, стирала, помогала с уроками, готовила ужин. Усталость легла на плечи привычно, почти незаметно — Амала давно перестала обращать на неё внимание, просто принимала как часть своей жизни.       В этот поздний час она надеялась, что малышка уже уснула, — тогда можно будет позволить себе отдых. Но Амала обещала рассказать ей сказку, потому она тихо вздыхает и приоткрывает дверь.       Алианна уже лежит в постели, укутанная одеялом; ночник отбрасывает мягкий свет на стены. Девочка не спит — и её взгляд наполнен тем самым ожиданием, которое Амала не может обмануть.       Она останавливается на пороге и прислушивается к едва уловимым звукам в другом конце коридора. Убеждаясь, что всё в порядке, Амала проходит в комнату, стараясь не скрипнуть полом, и опускается на край детской кровати. Мягкий матрас и свежее бельё неожиданно кажутся ей такими уютными, что она бы с радостью провалилась в сон прямо здесь, окружённая запахами детства.       — Мам, только не спи-и-и…       Алианне всего шесть, но её увлечение страшными историями началось задолго до этого вечера.       Всё случилось тогда, когда привычные сказки вдруг перестали её увлекать — знакомые сюжеты иссякли, и Амале пришлось обратиться к индийским преданиям.       Да не к простым, а к самым тёмным и загадочным, тем, в которых оживают духи, и от которых даже у взрослых по коже бегут мурашки.       Киллиану, конечно же, это не нравится.       — Может, не стоит рассказывать ей такое на ночь? — обеспокоенно говорит он. — Ей будут кошмары сниться.       — Маленькие дети, а особенно девочки с развитым воображением, с помощью таких историй учатся "обуздывать" то, чего боятся: если я знаю имя призрака или правила страшилки — я вроде бы уже защищена, — объясняет Амала, укладывая дочь и приглаживая ей волосы. — Страх становится не таким пугающим, когда у него есть лицо и имя. Разве ты не слушал страшилок в детстве?       Амала улыбнулась, потянулась, чтобы устроиться чуть удобнее, и начала рассказывать. Алианна знала уже всех призраков, чудовищ и духов и ни разу ещё не испугалась. Напротив, она ловко подхватывала каждую новую историю, запоминала детали, будто собирала коллекцию волшебных примет.       Потому их «сказки перед сном» больше напоминали отрепетированную пьесу — уютную, почти домашнюю игру, где каждый знал свою роль, и даже тени под кроватью, казалось, ждали своей очереди выйти на сцену.       – В жарких сумерках Бенгалии, когда солнце уже почти проваливается за горизонт, а по пыльной дороге тянутся длинные тени, — каждый ребёнок знает: нельзя задерживаться во дворе после заката…       – Почему? – попадая в паузу, спрашивает девочка.       – Потому что Чурэйл живёт под баньяном . Оттого его ветви так висят над землёй. Это потому, что он помнит каждого, кто стал жертвой Чурэйл…       В деревне её боятся все — и дети, и старики, и даже птицы, которые по вечерам вдруг замолкают, будто соглашаясь: пришло её время.       – Какая она?       – Говорят, у Чурэйл волосы длинные и чёрные, как вода в самом глубоком колодце, а ноги вывернуты пятками вперёд. Она появляется среди деревьев или у пруда, где играет лунный свет, и разговаривает так тихо, что кажется — это шепчет ветер.       Только если приглядеться, можно увидеть: под белым сари — не тень, а пустота. Лицо её — как глина, бледное, и глаза — без зрачков, молочно-серые, как утренний туман над рисовым полем…       — А зачем она выходит ночью, мама?       — Она ищет того, кто забыл вернуться домой.       Когда-то у Чурэйл было своё дитя, да только не уберегла она его — и с тех пор, с той далёкой ночи, бродит меж людей, крадёт чужих детей, подменяет младенцев в колыбелях на тяжёлые, холодные камни, уводит юношей и девушек в густую чащу, где лунный свет путается в корнях.       Говорят, кто встретит взгляд Чурэйл — забудет своё имя, забудет дорогу домой, как будто сам стане чужим среди своих.       — А как от неё уберечься?       — Матери ставят младенцу каджалом чёрную точку на лбу или за ухом, чтобы отвести дурной глаз. Завязывают красную нить на запястье или на ножке, читают мантры перед сном. Тогда Чурэйл отступает, растворяется между корнями баньяна до следующей полной луны.       На миг воцаряется тишина, слышится только ровное дыхание Алианны да далёкий шум вечернего Лондона.       — Так что помни, — мягко добавляет Амала, чуть склоняясь к дочери, — всегда возвращайся домой до темноты. И не подходи близко к баньянам, особенно если в воздухе пахнет прелой водой. Там может ждать тебя Чурэйл — и… Послышался детский плач.       Пронзительный, жалобный, тот особенный плач, на который отзывается каждая мать. За стеной, в соседней комнате, маленький голосок зовет сквозь сон и беспокойство: заплаканный, хрипловатый, срывающийся на всхлипы.       Амала даже не вслушивается: и так понятно, что проснулся младший, тот, кто ещё не умеет ни говорить, ни ждать.       Чувствует Алианна, как в одно мгновение мама, сонная и расслабленная, вся напрягается, и тут же спешно поднимается с кровати. Она поправляет одеяло у дочери, чмокает её в лоб и на прощанье шепчет:       — Спокойной ночи, моя девочка.       — Мама-а-а-а… — жалобно тянет Алианна, уцепившись за рукав халата, будто хочет удержать мамино тепло ещё на секунду.       — Уже поздно, тебе пора спать, — тихо отвечает Амала, проводя ладонью по её волосам. — Слышишь, малыш плачет.       При слове «малыш» Алианна нехотя разжимает пальцы. Она молча следит, как мама вновь поправляет одеяло, шепчет что-то успокаивающее и, скользнув в коридор, мягко притворяет за собой дверь. В комнате сразу становится тихо, но эта тишина — не уютная, а какая-то пустая.       Оставшись одна, Алианна хмурится, уткнувшись носом в подушку.       Как же её утомил этот малыш!       Не нравился он ей ещё тогда, когда поселился у мамы в животе: мама стала медлительной, всё время уставшей, не могла играть с ней ни в догонялки, ни в прятки, вообще ни во что!       Понравился он Алианне только однажды — когда она впервые увидела его крошечным милым комочком в пелёнках. Но это длилось недолго, до его первого плача.       Брат родился с серыми глазами, точь-в-точь как у неё и у папы. Помнит Алианна как с удивлением смотрела в эти прозрачные задумчивые глубины. Но прошло время, и цвет глаз малыша изменился: серый растаял, уступая место зелёному, как у мамы.       Вообще, всё в брате словно повторяет черты их красавицы-мамы — и мягкая линия рта, и очаровательная улыбка, и крошечная ямочка на подбородке. И хоть Алианна пытается не обращать на это внимания, сердце всё равно ёкает от досады. Каждый раз, когда смотрит на малыша, то неожиданно тепло и больно смешиваются в ней гордость и маленькая упрямая обида.       Недавно ему исполнился годик, и вроде бы ничего для Алианны не изменилось — мама и папа по-прежнему с ней, по-прежнему играют, рассказывают сказки, целуют на ночь. Хотя, конечно же, все изменилось.              Ведь теперь вся родительская забота, тепло и внимание делятся на двоих, и оттого все теперь не такое ярко, не такое абсолютное, как раньше.       Прошёл уже целый год, и Алианна почти привыкла к мысли, что младший брат — это навсегда. Но сегодня, в этот самый вечер, ревность ощущается особенно остро, будто у неё внутри завёлся ёжик с колючими иголками.       Всё потому, что мама не закончила сказку, нарушив привычный порядок. Не спела ту самую защитную мантру, под которую Алианна всегда сладко засыпает.       Лежа в полутёмной комнате, девочка вспоминает красную нить, завязанную на правой пухлой ручке брата. Поджав губы, она отворачивается к стене, стараясь не заплакать от обиды.       — Уверена, что и каджал ему поставила…       Алианна лежит в темноте и прислушивается. Детский плач в соседней комнате на миг становится громче, затем постепенно затихает, растворяясь в ночной тишине. Кажется, что сквозь стены можно уловить приглушённые голоса родителей, мамино убаюкивающее напевание — всё это уходит куда-то вдаль, как эхо, оставляя её одну.       Впрочем, Алианна уже большая, и она знает, что Чурэйл в Лондоне не водится.       И мамина колыбельная ей совсем не нужна… Только от этого и вовсе не получается заснуть. Вместо этого девочка цепляется за свои чувства — негодование, обиду, неприятную несправедливость, будто нарочно сдирает корочку с ранки, которая ещё не успела зажить.       И дозволяет себе проказливую мысль: вот если бы они жили на бенгальской земле, где, как в сказках, меж теней водятся духи и призраки, она бы, пожалуй, не стала переживать, если бы Чурэйл утащила её брата. Может быть, даже порадовалась бы.       Эта мысль кажется ей опасной и сладкой, и от неё внутри становится почти весело, как от шалости, про которую никто не узнает.       Алианна лежит, прислушиваясь к каждому звуку. Вот тихо скрипит пол в коридоре — родители проходят в свою спальню, их голоса затихают.       Алианна думает: как всё было бы просто — дождаться, пока они уснут, и проскользнуть босиком по холодному полу в комнату брата. Раньше его колыбель стояла в родительской спальне, и туда она бы ни за что не пробралась, ведь папа спит чутко и тут же бы проснулся, стоило ей переступить порог.       А так ей ничего не стоит оказаться у кроватки брата. Встать на носочки, наслюнявить большой палец и стереть с его лба чёрную точку каджала, да ловко развязать красную ниточку на пухлой ручке.       А если и этого окажется мало… Эх, вот если бы они жили в Бенгалии, она бы взяла брата на руки — пусть он теперь и тяжелый — и вынесла бы на улицу, оставила бы под старым баньяном, где, может быть, его и вправду могла бы найти Чурэйл.       От подобных мыслей Алианна сама себе улыбается.       А потом вдруг гаснет ночник.       Алианна часто моргает, пытаясь привыкнуть к внезапно наступившей темноте. Она не боится её. Темнота здесь своя, домашняя, пропитанная запахом стиранного постельного белья и тихим гулом города за окном. Глаза постепенно различают привычные очертания — уголок одеяла, силуэт куклы, лёгкую складку на покрывале.       Всё спокойно, только сердце чуть чаще бьётся — не от страха, а от предчувствия, будто в комнате что-то поменялось, едва уловимо сдвинулось с места.       В этот момент где-то у двери раздаётся странный звук — мягкий, как шелест длинных волос по полу или как тонкое скольжение чужой одежды по стене. Словно лёгкий ветер прошёлся по комнате, задел игрушки, оставив за собой холодную дорожку.       Алианна садится на кровати и прислушивается, затаив дыхание. Папа ей когда-то говорил, что если не двигаться и не моргать, можно услышать ещё больше… и она слышит.       Как будто сама ночь подбирается поближе, дышит рядом, проверяет, кто остался один в этой тишине.       В привычных очертаниях своей комнаты — среди бликов на стене, тёмных складок штор, невидимых днём теней — Алианне начинает мерещиться фигура.       Слишком длинная. Неправдоподобно тонкая, будто вытянутая чей-то грубой рукой.       С волосами настолько длинными, что они волочатся по полу.       Ноги её вывернуты под неестественным углом.       Больше всего пугает, что черты лица неразличимы: пустота там, где должны быть глаза и рот.              Детское сердце бьётся всё чаще, громко и отчаянно, как будто этим звуком можно отогнать то, что возникает из темноты. Алианна ощущает, как цепенеют руки, как невозможно отвести взгляд.       В груди не хватает воздуха, чтобы позвать маму.       Не может ни пошевелиться, ни отвернуться — и только в самый последний момент, когда фигура будто собирается обрести вес и шагнуть вперёд, Алианна судорожно закрывает глаза. Свернувшись калачиком, прячется под одеяло, как будто ткань может стать надёжной границей между ней и ночной гостьей.       Под одеялом всё кажется и теснее, и безопаснее, но страх не исчезает — он сидит где-то внутри, колючий и холодный, будто невидимая рука сжимает грудь. Чувствует, как дрожат пальцы, как щекотно бегут мурашки по спине. Она старается не дышать, вслушивается в стук собственного сердца.       Но любопытство сильнее.              Набравшись храбрости, Алианна медленно приподнимает край одеяла и осторожно выглядывает.       Фигура всё еще там, на том же месте, застыла тенью среди знакомых вещей. Девочка вскрикивает — коротко, сдавленно, и тут же снова прячется под одеялом. Глаза начинает щипать от слёз, хотя она не плачет, только горло стягивает тугой узел. Но вдруг где-то внутри, в самом сердце, находит она свой голос.       — Зачем ты здесь?       В ответ — только густое липкое молчание, словно сама ночь слушает её.       — Я дома, в своей постели. Я не осталась на улице после заката.       Продолжает она, и с каждым словом внутри разгорается храбрость, которую в ней воспитал отец.       Тишина становится почти ощутимой, и Алианна, вся дрожа, решается снова выглянуть из-под одеяла.       В горле застревает немой крик: Чурэйл стоит у самой кровати, в белом сари, такая высокая, что голова почти упирается в потолок. Её лицо теряется в полутьме, но глаза — бледно-серые, без зрачков — смотрят прямо на Алианну.       — Ты хотела… отдать мне ребёнка…       Голос её звучит как шёпот сухих трав, одновременно глухой и слишком близкий, будто проникает сразу в уши и сердце.       — Я пришла забрать его.       От этого голоса по всему телу пробегает дрожь, словно по венам разливается холод — даже под одеялом не становится теплее.       “Что же я наделала?”       Алианна чувствует, как страх впивается в кожу острыми когтями, парализует каждую мышцу. В ушах стучит кровь, а сердце будто замирает в груди, когда из темноты снова раздаётся:       — Отдай мне… его…       Слова звучат невыносимо близко и становится трудно дышать. Алианна не может ни крикнуть, ни пошевелиться, мысли путаются и бегут куда-то прочь.       — Ступай к малышу… смой со лба каджал… сними красную нить… и я заберу его.       Голос все тянется и тянется. Тягучий, как ночь, и кажется, будто он обвивает её невидимыми путами, не давая дышать.       Чурэйл двигается по комнате… странно.       Слишком плавно, неестественно скользя по полу, её фигура то вытягивается, то растворяется в темноте. Палла белого сари волочится за ней, а руки — длинные, бледные, с тонкими пальцами — нервно дергаются, как сломанные, такие похожие на кукольные.       — Я позабочусь о нем… — вновь звучит этот голос, низкий, хриплый, будто вылетающий сразу отовсюду.       Алианна поджимает губы, задумываясь. А вдруг… вдруг всё будет как раньше?       Снова мама и папа будут принадлежать только ей. Все сказки и поцелуи, все прогулки — без громкого плача, без капризов, без «делить на двоих». Вновь быть единственной.       — Будет ему хорошо со мной.       Но, взглянув на руки призрака — белесые, страшно длинные, с тонкими суставами и грязными ногтями, — ей становится жутко представить, как эти руки будут качать её младшего брата.       Задумывается Алианна лишь на одно короткое колючее мгновение.       — Нет.       — Нет?       Переспрашивает Чурэйл, склоняя голову набок так, что шея кажется ломкой, как сухая ветка.       — Нет! Я не отдам тебе моего брата! — сверкая серыми глазами, заявляет Алианна. — Возвращайся на свой баньян! Здесь нет тебе места!       Комната будто вздрагивает от этих слов: по стенам проносится холодный ветер, тёмные тени начинают дрожать, в стекле ночника вспыхивает странный свет. Мебель дрожит, а пол будто тонкий лёд трещит на морозе, и где-то рядом раздаётся душераздирающий нечеловеческий крик — звук, который словно рвёт пространство между снами и явью.       Алианна зажмуривает глаза, затаив дыхание в страхе и упрямстве, а когда открывает их вновь — Чурэйл оказывается к ней лицом к лицу.       Её пустые глаза смотрят прямо в душу.       — Тогда я заберу тебя.       Этот шёпот звучит как обещание темноты.       От этих слов кровь стынет у Алианны в жилах, страх накрывает её с головой, будто ледяная волна — такой густой, что кажется, будто она тонет. Тело словно перестаёт ей принадлежать: сердце грохочет, пальцы холодеют, губы не слушаются. Но хуже всего — кажется, что кто-то крепко сжимает её руку.       Нет, ей не кажется.       Чурэйл схватила за правое запястье — пальцы призрака длинные, ледяные, цепкие, словно корни старого дерева, которые тянут вниз, в самую тьму.       — Тебя я заберу, потому что ты меня позвала, — шепчет Чурэйл, поднося своё бледное лицо совсем близко. — Потому что ревность и злость — самое сильное приглашение.       Голос её раздаётся повсюду — в комнате, в ушах, прямо внутри головы, делая страх невыносимо острым.       — Видишь? — продолжает Чурэйл, а её пальцы всё крепче сжимают запястье Алианны. — Мать не поставила тебе на лоб каджал, нет на твоей руке красной нити, не прочитала защитную мантру.       Её голос становится тише, ледянее, совсем чужим:        — Может, ты маме вовсе и не нужна? Так я тебя и заберу.       Горячие дорожки слёз бегут по щекам. Как ни старается Алианна казаться храброй, она всё-таки плачет. Сквозь слёзы она упрямо шепчет:       — Нет…       Девочка слабо сопротивляется, но хватка становится только крепче.       — Пойдём со мной… — Тянет Чурэйл.       — Нет…       Чувствует себя невесомой, силы оставляют её, каждая клеточка наполняется слабостью, а волосы на голове встают дыбом от беспомощности и страха.       Она старается собрать в кулак всё, что у неё осталось — пусть даже это только слёзы и дрожащий голос. Сквозь рыдания, с болью и отчаянием, не в силах сразу вдохнуть, Алианна всё же вбирает в грудь как можно больше воздуха и кричит из самой глубины души — коротко, отчаянно, всем своим существом:       — Папа!       Почти сразу же в коридоре слышатся быстрые решительные шаги — всё ближе и ближе, гулко отдаваясь в ночной тишине.       За мгновение до того, как дверь в её комнату распахнётся, Алианна видит, как лицо Чурэйл искажается: губы вытягиваются в злое шипение, а в пустых глазницах сверкает гнев. Яркий свет из коридора на секунду ослепляет девочку, но сквозь слёзы она различает силуэт — в один короткий рывок отец оказывается рядом, подхватывает её на руки, прижимает к себе так крепко, будто может унести прочь от любого кошмара.       В его объятиях приходит облегчение и новая волна слёз. Алианна ощущает его тепло, его силу и вдруг с мучительной ясностью понимает: папа никогда её не подводил, он всегда приходил на помощь — и сейчас тоже. Она позвала, и он пришёл.       — Ш-ш-ш, я здесь, милая, я здесь, — шепчет Киллиан, гладя её по спине, укачивая.       Но Алианна плачет всё громче с каждым вздохом, будто не может насытиться этим чувством защищённости.       — Это был сон, — убеждает её отец, — всего лишь дурной сон.       Алианна давится слезами, чувствуя на губах солёный привкус. Она изо всех сил пытается объяснить, рассказать всё — но каждое слово обрывается новым всхлипом, голос срывается и теряется в рыданиях. Всё, что она может — это судорожно хвататься за отца, пряча лицо ему в плечо.       Киллиан осторожно гладит дочь по голове, медленно раскачивается из стороны в сторону, словно пытается убаюкать её, унять этим движением всю дрожь и страх, что проникает в комнату.       Постепенно Алианна начинает успокаиваться — ощущение защищённости, исходящее от отца, укрывает её почти осязаемо, как самое тёплое и надёжное одеяло. Рыдания стихают, но она продолжает прижиматься к нему, но уже без страха.       Киллиан заглядывает ей в глаза, вытирает слёзки со щёк большим пальцем и успокаивающе шепчет:       — Ну, всё, всё…       Голос его спокойный и утешающий, от которого становится тепло, как от солнца. Алианна всхлипывает и икает.       — На, милая, попей водички.       В этот момент рядом с ними присаживается Амала и аккуратно придерживает стакан, пока Алианна делает жадные шумные глотки — так торопливо, что зубы её стучат о стекло.       Ловит Амала взгляд Киллиана — обеспокоенный, хмурый, с морщинкой между бровей. Оба немного растеряны: не припомнят, чтобы Алианна так сильно пугалась по ночам. Их девочка обычно за день набегается, устанет, сваливается в постель и засыпает, без капризов и страхов.       Сейчас же, утолив жажду, Алианна снова прижимается к отцу. Сидит у него на коленях и ощущает, как её окутывает мягкое, плотное облако родительской любви и внимания. Всё тело постепенно наполняется теплом и усталостью, и она уже почти готова провалиться в сон прямо в папиных руках.       Убедившись, что дочь наконец-то дышит ровно, Амала осторожно отставляет стакан в сторону и тихо спрашивает:       — Милая, что тебя напугало?       Образ Чурэйл вновь вспыхивает в сознании Алианны — высокая фигура с неестественно вывернутыми конечностями все еще кажется слишком реальной. Девочка морщится, губы предательски начинают дрожать, будто страх вот-вот прорвётся наружу новой волной слёз. Амала и Киллиан спешат её успокоить и не дают расплакаться вновь.       — Ты же с нами, милая, — мягко говорит Амала, гладя Алианну по рукам и чувствуя, как они мелко подрагивают. — Ничего не бойся, когда ты с нами.       Девочка согласно кивает, вытирает глаза и нос рукавом пижамы. Она судорожно цепляется за мамины слова, но в груди всё равно горько: не даёт покоя мысль, что она разбудила родителей, ведь они так устают.       «Разбудила…»       Но вдруг сквозь это чувство вины прорывается новое беспокойство.       «…если мой крик разбудил их, тогда почему?..»       Эта мысль пронзает Алианну. Она вскакивает, выскальзывает из отцовских рук и бросается прочь из комнаты — оставляя родителей в растерянности и тревоге. Почти оступается, цепляется за косяк и в два шага оказывается у двери соседней комнаты. Сердце колотится, ноги едва держат.       «…брат не проснулся?..»       Она врывается внутрь, щёлкает выключателем…       — О, нет!       ....кроватка пуста.       Алианна не верит, не хочет верить своим глазам — сердце отчаянно цепляется за надежду, что это всё ей снится, что брат сейчас откликнется, потянется к ней своими пухлыми ручками, сонно захныкает. Она бросается к кроватке, трясущимися руками откидывает одеяльце, проводит ладонью по матрацу — он уже холодный, будто малыш здесь вовсе не спал.       Волна паники обрушивается на неё, сперва жжёт в груди, потом накатывает на горло — внутри всё сжимается, дышать становится тяжело, в ушах гудит, а в голове — пустота и отчаяние.       — Алианна? — слышится за спиной взволнованный голос матери.       Девочка медленно оборачивается, всё ещё сжимая в руках детское одеяльце, пряча в него мокрое от слёз лицо. На пороге замирают Амала и Киллиан, их взгляды тревожные, непонимающие.       — Она… она забрала его! — срывающимся голосом всхлипывает Алианна, и глаза её снова наполняются слезами.       Амала переглядывается с Киллианом, заходит в комнату, опускается на колени рядом с дочерью и бережно касается её плеча, пытаясь забрать одеяльце, чтобы посмотреть ей в лицо.       — Кто? Кого забрал, милая? — шепчет она, гладя дочь по голове.       — Чурэйл… — едва выговаривает Алианна, задыхаясь и икая. — Чурэйл забрала малыша… Это всё из-за меня…       И она продолжает рыдать навзрыд, чувствуя, как вина и страх смешиваются в горячем клубке внутри, а руки крепко сжимают одеяльце, как единственную ниточку, связывающую её с братом.       Амала заключает Алианну в крепкие объятия, поглаживая по спине, шепча успокаивающие слова:       — Всё хорошо, ш-ш-ш, это был всего лишь сон, милая, просто дурной сон.       Но Алианна не может успокоиться. Она отнимает лицо от одеяльца, всматривается в маму, не понимая, как та может быть такой спокойной, да ещё и нежно улыбаться — разве она не видит, что случилось страшное, что её брата больше нет?       В груди копится отчаяние и злость, будто взрослые просто ничего не понимают или, что ещё страшнее, не хотят понять.       В этот момент в детскую возвращается Киллиан. Алианна и не заметила, что он куда-то выходил — мысли были заняты только своим страхом и виной.       Но вот ее папа стоит в дверях и спрашивает нарочито удивлённо, да еще и с преувеличенно высоким и смешным голосом:       — А что это у вас тут происходит? Кто тут разбудил всю семью?       Алианна поворачивается к нему и видит: в папиных руках недовольно сопит её младший брат.       Он посасывает свой кулачок, сонный, с красными щёчками и спутанными волосами, глядит на свет из-под полуопущенных ресниц и бормочет что-то по-младенчески невнятное. Его пухлые ножки болтаются, а другой рукой он беззаботно тянет отца за ткань футболки.       В одну секунду Алианна чувствует, как напряжение уходит из груди, словно плотина, сдерживающая все чувства, вдруг рушится. По щекам катятся остатки слёз, но теперь это слёзы облегчения и огромной звенящей радости.       Смотрит девочка на брата и вдруг остро понимает, как сильно любит его — и как бы она не ревновала, Алианна ни за что не отдаст его никому.       Малышу же всё равно — он зевает, хлопает отца по лицу раскрытой ладошкой и довольно улыбается, совсем не подозревая, какой бурей чувств только что потрясло его старшую сестру.       Чуть позже, когда слёзы Алианны иссякнут, и мама поможет ей умыться. Когда прохладная вода смоет следы недавнего страха, и родители объяснят, что сегодня малышу неспокойно спалось, и поэтому они решили забрать его к себе в кровать.       Именно тогда Алианна наконец выдохнет, чувствуя себя странно опустошённой, но уже без той жгучей тревоги.       На кухне Киллиан заботливо греет молоко для дочери, а сама Алианна в непривычном для нее приступе нежности воркует вокруг братика, щекочет его ладошки, перебирает волосы, будто хочет убедиться, что он здесь, рядом, что всё это не сон.       — Я же говорил, — как бы невзначай бросает Киллиан, наполняя чашку, — что ваши страшилки этим и кончатся.       Амала с лёгкой улыбкой закатывает глаза, но не вмешивается, наблюдая, как оба её ребёнка улыбаются.       — Алианна, помнишь, мы читали «Алису в стране чудес»? — тихо спрашивает мама, нежно касаясь её макушки.       — Помню, — отзывается девочка, слабо улыбаясь.       — И что же говорила Алиса? О кентаврах?       — Кентавры в Оксфорде не водятся, — чуть задумчиво повторяет Алианна.       — Вот именно. Так и Чурэйл не водится в Лондоне, — заключает Амала, гладя дочь по щеке.       В тот вечер все они отправляются спать в родительскую спальню — вместе тесно, но по-настоящему спокойно. Там, где папина рука всегда лежит на одеяле, где мамины волосы пахнут теплом и цветами, где не водятся никакие Чурэйл и Бабайки — только уют, покой и любовь.