Глаза сердечки

Всплывающее уведомление заставило Ландо взглянуть на телефон. Сообщение от Оскара. Что с ним делать — он не знал. Да и, по правде, со своей жизнью тоже. Нужно все оставить как есть. Никому не нужна лишняя драма.Так будет лучше. Да. Определенно. По крайней мере, Ландо убеждал себя в этом. Наверное, Оскар ответил на поцелуй просто из жалости к его состоянию. Да, так и было. Ландо цеплялся за эту версию, пока одно короткое сообщение не выбило из него все эти мысли. Он еще раз перечитал сообщение. И еще. Оно жгло ладонь, даже когда экран гас, будто слова Оскара были не текстом, а чем-то материальным, прожигающим кожу. Чёрт, Норрис, ты просто ничтожество. Он почти слышал этот голос в голове. Глухой, резкий, безжалостный. И это был не Оскар, это он сам. Он вспомнил тот момент — как просто встал и ушел, не глядя в глаза, даже не пытаясь что-то объяснить. Как трус. Как последний жалкий кусок говна, который готов гоняться на скорости под 320 км/ч, но не способен выдавить из себя три слова. Он закрыл глаза, но вместо тьмы увидел взгляд Оскара в тот вечер — тихий, выжидающий, и свой собственный — полный паники. Ему хотелось тогда просто раствориться, исчезнуть, и он сделал ровно это. Убежал, бросив. Он же всегда так делал. От проблем — к вечеринкам. От боли — к смеху. От правды — ко лжи самому себе. Напиться, смеяться с кем угодно, лишь бы заглушить то, что гниет внутри. Тебя ведь даже жалеть не за что, продолжал внутренний голос. Ты сам все испортил. Ты сам сделал так, что он теперь смотрит на тебя, как на любого гонщика из грида. И будет лучше, если так и останется. Он пытался в это поверить, но сообщение Оскара выбивало все опоры: «Если тебе тяжело — скажи. Если ты хочешь, чтобы я исчез — тоже скажи. Просто не молчи так.» Почему он все еще пишет? Почему не послал его к черту? Ландо закрыл лицо руками и почти скривился от отвращения к себе. Он подвел его. Подвел Хэтти. Подвел себя. И это, наверное, самое мерзкое — осознавать, что все это можно было не допустить… если бы он тогда просто остался. Он сидел так долго, что суставы начали ныть, но с места не двигался. Мысли кружили, как назойливые мухи — громкие, липкие, отвратительные. Поезжай. Голос был едва слышным, но таким же его. Тем, что всегда тянул к Оскару, даже когда он пытался это отрицать. Он попытался отбросить идею — слишком поздно, слишком глупо, слишком все. Но в груди было чувство, что если он не сделает этого сейчас, то потом уже не сможет никогда. Ладони дрожали, когда он поднял телефон. Он хотел написать — что, извини, что, он не прав, что, он… Но слова, какие бы он ни придумывал, казались слишком слабыми, чтобы удержать то, что уже рушится. И тогда он просто встал. Ни куртки, ни плана, ни даже четкой мысли, что он скажет, когда приедет. Просто движение вперёд, чтобы заглушить гул в голове. Плевать, что он будет выглядеть идиотом. Плевать, если Оскар закроет дверь. Ему нужно было хотя бы один раз в жизни не сбежать. Наспех собранные вещи, никакого плана, ни одной внятной мысли о том, что это всё глупость и стоит забыть. Впервые за несколько лет он был абсолютно уверен в своих действиях. Пусть выгонит. Пусть накричит. Главное — он узнает ответ и перестанет быть трусом. Ландо примчался в ближайший аэропорт в Ницце, где улыбчивая девушка за стойкой сообщила, что прямых рейсов нет. Он даже пожалел, что у него нет собственного джета — не ради комфорта, а ради скорости. Ницца — Дубай. Шесть часов полёта. Он не сомкнул глаз, просто уставился в иллюминатор. Наушники в ушах, капюшон натянут почти до самого носа. В голове он пытался подобрать слова, но они упрямо не складывались в предложения. Прости. Я влюблён в тебя. Они кружили, как обломки в шторме, и вызывали тошноту. Два часа пересадки. Ландо спрятался в бизнес-зале. Ему было всё равно, заметят ли его фанаты. Он натянет привычную улыбку, сфотографируется, но внутри будет пусто. Фотографии из-под тишка он ненавидел. Как ту, с подругой Макса — она прилипла к коже, как грязь, которую невозможно смыть. Что тогда мог подумать Оскар? Волна ненависти к себе подступила к горлу. Он хотел ударить себя за собственную трусость, за импульсивные, глупые решения. Если и есть кого винить — то только себя. Холодная вода из крана обожгла кожу. Он опёрся о края раковины и встретился взглядом с отражением: опухшие глаза, искусанные от нервов губы, усталое лицо человека, который сам разрушил всё, что было дорого. И ведь так всегда было проще — не думать о чувствах других, прятаться в своей боли и ненависти к себе. Но одна истина прорезалась сквозь весь этот хаос: он никогда не хотел сделать Оскару больно. И это осознание давило на плечи тяжёлым грузом. Дубай — Мельбурн. Ещё почти 14 часов в воздухе. С одного континента на другой. Если бы кто-то сказал Ландо, что он полетит ради одного разговора двадцать часов, он бы рассмеялся. Всю жизнь бегали за ним. А теперь — он летит сам. Это же Оскар. Не случайная связь, не мимолётная история. Это Оскар — с его искренней улыбкой, тёплыми объятиями и взглядом, полным нежности. Может, он всё себе нафантазировал. Но если не спросить прямо, останешься жить в своих фантазиях. Паспортный контроль и аренда машины заняли ещё почти час. В переписке с Хэтти он выудил адрес семьи Пиастри. Улыбнулся, когда прочитал, как она написала его: «Там, где живёт любовь». И вот он уже на подъездной дорожке, вцепившийся в руль онемевшими пальцами. Нужно было выйти, подойти к двери, постучать. Но это казалось невозможным. Страшно было всё: услышать отказ, увидеть равнодушие, понять, что он окончательно всё испортил. Но сделать первый шаг ему не дали — к дому подъехала машина. Из неё вышла мама Оскара, Николь. Ландо выбрался из машины, переминаясь с ноги на ногу. — Здравствуйте, мэм, — выпалил он. — Ещё раз назовёшь меня «мэм», и я попрошу Хэтти тебя ударить, — с лёгкой усмешкой сказала она. — Привет, Ландо. Что ты здесь делаешь? Он опустил глаза. — Мне нужно поговорить с Оскаром, — выдохнул он почти шёпотом. Николь вдруг поняла всю картину: её сын, убегающий от самого себя, ссора с сестрой, и Ландо — измученный, будто моряк, выброшенный штормом на берег. Но они уже взрослые. Её «маленькие капельки», как она их называла, должны решить всё сами. — Его нет дома, — сказала она. — Понятно… — голос Ландо дрогнул. Он ощутил, как земля уходит из-под ног. Лицо перекосила новая волна боли — он был готов рухнуть прямо на гравий. — Он в летнем домике, — тихо добавила Николь и, поколебавшись, протянула ему записку с адресом. Она не была уверена, что это правильно, но сердце подсказывало, что так надо. Ландо поднял на неё взгляд, измученно улыбнулся. — Спасибо… Всего несколько километров — и он увидит его. И это «ещё чуть-чуть» было последней преградой на грани его сил. Дорога до летнего домика показалась бесконечной. Узкие извилистые улицы, запах морского ветра, редкие прохожие, которые казались слишком спокойными для того, что сейчас творилось внутри него. Каждый поворот руля отнимал силы. Он боялся, что приедет и не сможет даже выйти из машины. Дом оказался небольшим, утопающим в зелени и тишине. Ландо заглушил мотор и просто сидел, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Сердце билось глухо, как молот в стену. А если он не захочет меня видеть? А если дверь откроет и просто закроет снова? А если я разрушу ему день… или жизнь? Он вышел, медленно, словно в воде. Гравий хрустел под ногами слишком громко. Перед дверью он остановился, пытаясь придумать, что скажет. Но слов не было. Были только обрывки фраз и тяжёлое чувство, что каждое может оказаться неправильным. Внутри дома никто двигался — словно жизнь замерла. Он поднял руку к двери, но замер. Его пальцы дрожали. — Ладно… — выдохнул он сам себе, и постучал. В этот момент всё, что было за последние месяцы, обрушилось на него: ночи без сна, фотографии, которые жгли изнутри, чужие улыбки, недосказанность, тот взгляд Оскара, в котором он боялся увидеть разочарование. Шаги за дверью стали ближе. Щёлкнул замок. Дверь медленно открылась. На пороге стоял Оскар. Уставший, с немного растрёпанными волосами, в старой толстовке. И в глазах — удивление, которое сменялось чем-то ещё, но Ландо не смог понять чем. — Привет, — сказал он тихо, и это «привет» было как падение с высоты. Прошли сутки с того момента, как Ландо появился на его пороге и, не давая шанса собраться с мыслями, выпалил, что влюблён в него. Оскар до сих пор не знал, как на это реагировать. Он ловил себя на мысли, что, возможно, это всё уже превратилось в странный сон или личный кошмар — стоит лишь проснуться, и ничего этого не будет. Вчера Ландо выглядел так, будто его выжали досуха. Он едва держался на ногах, признался, что снова не спал. И в тот момент у Оскара сжалось сердце — слишком ясно он видел в нём усталость, боль и бессонные ночи. Теперь же Ландо не вставал уже целые сутки. Лежал в гостевой комнате, словно тело наконец сдалось после бесконечной гонки — внешней и внутренней. Оскар стоял у двери, прислушиваясь к его дыханию, и всё сильнее чувствовал, как тревога давит на грудь. Он не знал, что делать: оставить его отдыхать или разбудить, просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Оскар не выдержал. Лёгкий стук в дверь не вызвал никакой реакции. Он толкнул её чуть сильнее — и вошёл. Полумрак. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивались тонкие полосы солнечного света, падая на лицо Ландо. Он лежал на боку, с растрёпанными волосами и каким-то удивительно беззащитным выражением. Не похоже на того Ландо, который на камеру шутит и улыбается, пряча усталость под яркой оболочкой. Оскар подошёл ближе, присел на край кровати. — Эй… — тихо позвал он, почти шёпотом, будто боялся нарушить этот хрупкий покой. — Ты спишь? Ландо не ответил, только что-то невнятно пробормотал и едва заметно дёрнулся. Оскар заметил, что его ладони сжаты в кулаки, словно он даже во сне не может отпустить напряжение. Оскар осторожно коснулся его руки. — Ландо… ты хотя бы ел? — спросил он, не рассчитывая на ответ, но всё же надеясь. Пальцы Ландо чуть разжались, и Оскар, сам того не желая, задержал своё прикосновение, будто хотел передать ему хоть крошку тепла, что сам чувствовал внутри. Он хотел спросить тысячу вещей: зачем тот приехал, почему не дал знать заранее, и что теперь будет. Но сейчас, глядя на него, он понимал, что все эти вопросы придётся отложить. Сейчас главное — просто быть рядом. Оскар сел чуть удобнее, машинально подвинулся ближе… и сам не понял, как оказался лежащим рядом. Осторожно, будто боясь спугнуть, он обхватил Ландо рукой, пряча того в своих объятиях. Тёплое дыхание коснулось его шеи, и Оскар впервые за последние дни ощутил странное спокойствие — почти как в детстве, когда за окном бушует гроза, но ты в безопасности под одеялом. Он не думал, что уснёт, но тепло чужого тела и тихий ритм дыхания словно вытянули из него всё напряжение. Глаза закрылись сами, и мир, полный тревог и вопросов, растворился в мягкой, тяжёлой тишине.