Глаза сердечки

Детская радость — такая обезоруживающая и чистая — почти снесла Ландо с ног. Он всегда был рад её видеть: в этой искренности, незапачканной жизненными обстоятельствами, было что-то спасительное, что-то, что возвращало веру в простые, настоящие чувства. Ландо провёл оставшиеся дни у Макса и Келли — в месте, где не нужно было притворяться, где можно было просто быть. Телефон был выключен, новости и уведомления больше не звенели в голове. Только смех Пи, её нелепые куклы и запах кофе на кухне по утрам. — Тебе не кажется, что они где-то на одном уровне развития? — лениво бросил Макс, глядя, как Пи командует Ландо, указывая, где должна сидеть «кукла-мама». — Нет, Пи явно старше, — усмехнулся он, не поднимая глаз, потому что пытался ровно накрасить себе ногти розовым лаком. — Я вообще-то всё слышу! — возмутилась девочка, смешно надув губы. Ситуация была до слёз комичной. Ландо с заколками в волосах, с ногтями, блестящими под лампой, озвучивающий пластиковую куклу с интонацией драматической актрисы — и Пи, хохочущая до икоты. В этой нелепости было что-то правильное. Настоящее. Он чувствовал — вот здесь, сейчас, ему не нужно быть гонщиком, не нужно быть сильным. Не нужно держать лицо. Избегал ли он Пиастри? Да. Сознательно. Но что он должен был сказать? «Привет, Оскар. Да, всё супер. Спасибо, что выбил землю из-под ног». Нет, не тот вариант. Он прокручивал это в голове по кругу, каждый раз, когда закрывал глаза. Баку возвращался к нему, как ожог — будто кадр заедал в одном и том же месте. Тот взгляд, то молчание. Всё, что не было сказано. И чем больше он думал, тем сильнее понимал — не злость терзала его, а страх. Страх снова быть слабым перед тем, кто мог его уничтожить, одним словом. Когда пришло время лететь в Сингапур, он всё-таки включил телефон. С десяток непрочитанных сообщений. Он не открыл ни одно. Музыка. Он всегда считал, что тишина помогает собраться, но сегодня — наоборот. Тишина была как шорох стекла под кожей, больно и остро. Музыка в наушниках хоть немного глушила мысли, но не ту пустоту, что растянулась внутри. Ландо сидел на полу гостиничного номера, спина прижата к кровати, ноутбук открыт, но экран погас. В руках телефон — экран заблокирован, но палец всё равно скользит по нему, будто от привычки. Он мог бы написать первым. Мог. Но почему должен? Оскар умел всё — рассчитать, просчитать, предсказать. Всё, кроме людей. Кроме него. И сейчас Ландо не знал, злит ли его это больше, чем больно. Он видел, как тот смотрел на него на медиа-дне — взгляд короткий, виноватый, тянущийся, как будто хотел что-то сказать, но не посмел. А он сам… просто отвернулся. Потому что если бы посмотрел дольше, то не выдержал бы. Он устал. Устал быть понятием «само собой разумеющееся». Всегда рядом, всегда поддержит, всегда поймёт. А кто поймёт его? Он вспомнил тот разговор — дурацкий, спонтанный, когда спросил про бабочек. Тогда это казалось таким лёгким, почти смешным моментом. Теперь он понимал, что на самом деле кричал — пусть тихо, но всё же — заметь меня, пожалуйста. А тот не услышал. Теперь, наверное, услышал. Только слишком поздно. Ландо сжал челюсти, чувствуя, как больно стало от воспоминаний. Он не знал, где сейчас Оскар — может, в отеле, может, в гараже, может, всё так же ищет его глазами в толпе. И почему-то от этой мысли стало ещё противнее. Пусть ищет. Но внутри всё равно шевелилось что-то неправильное. Это «пусть ищет» не было злостью, скорее отчаянным желанием быть всё ещё значимым. Он встал, прошёлся по комнате. За окном влажный свет Сингапура — ночного, липкого, почти нереального. Небоскрёбы отражались в окнах, как сотни чужих глаз, наблюдающих за ним. Он провёл рукой по волосам, машинально снял наушники. Музыка стихла, и в уши тут же ударила тишина. Та самая, от которой он пытался сбежать. Может, Оскар и правда сейчас там — в гараже. В своём безопасном мире, где всё по полочкам, где каждая гайка на месте, где нет ни одной ошибки, кроме той, что он совершил сам. И если бы Ландо мог увидеть его сейчас, может, впервые бы понял, что внутри этого идеального контроля — человек, который наконец перестал всё держать. Он сел обратно, уткнулся лбом в колени. А если он правда пытается? — мелькнула предательская мысль. Он не обязан прощать. Но и не мог не чувствовать. Телефон мигнул от уведомления — рабочие чаты, ерунда. Но Ландо не стал открывать. Просто заблокировал экран снова. И впервые за долгое время не чувствовал злости. Только усталость и ту тихую, почти тёплую боль, которая всегда бывает перед тем, как что-то всё-таки начнёт меняться. — Оскар, — шепнул он почти неслышно, — ну хоть раз, сделай не идеально. Сделай по-настоящему. Такая долгожданная победа. Та, о которой мечтаешь с самого детства, представляешь, как стоишь на подиуме, как льёшь шампанское, как слышишь гимн — и всё это кажется почти нереальным. В прошлом году он был тут вторым, чертовски близко. Сейчас — первый. Победа, добытая потом, болью, в жаре и усталости. Победа, что выжгла всё внутри, оставив только истерзанное тело и пульсирующее сердце. Он чувствовал, как ремень безопасности стер плечо до крови, как костюм прилипает к коже, как в ушах всё ещё звенит от гула мотора и ревущих трибун. Но в этот момент всё это не имело значения. Потому что рядом стоял он. Оскар. Свет прожекторов резал глаза, камеры вспыхивали одна за другой, но мир будто сузился до их двух фигур. На подиуме. Рядом. И это — больнее, чем выжатые мышцы. Потому что внутри всё рвалось наружу: столько не выговоренного, столько застрявшего между ними. Он поймал себя на том, что смотрит — слишком долго, слишком открыто. Оскар тоже смотрел, но как-то настороженно, будто боялся, что любое движение спугнёт остатки равновесия между ними. Ландо заставил себя улыбнуться, привычно, натянуто. Толпа этого ждала. Но внутри… внутри он устал бежать. Он чувствовал, как за его спиной буквально физически стоит защита — Макс. Не слова, не жесты — просто присутствие. Макс держался ближе, чем обычно, плечом к плечу, словно давая понять Оскару: один шаг не туда — и я вмешаюсь. Он не говорил ничего, но его взгляд был тяжёлым. И Оскар это чувствовал. Каждый взгляд, каждое движение, каждый невидимый удар в грудь. Сердце Ландо сжималось. От того, что всё это — и радость, и боль, и злость — переплелись в один огромный ком внутри. От прикосновения руки к руке, случайного, мгновенного. От того, как Оскар будто хотел что-то сказать, но проглотил слова. От того, что он всё ещё не мог просто отпустить. Он устал бояться. Устал откладывать. Устал ждать, что кто-то из них сделает первый шаг, когда оба уже по уши в этой боли. Когда они спускались с подиума, между вспышками камер, запахом шампанского и шумом толпы, Ландо сделал то, что должен был сделать давно. Он схватил Оскара за рукав, резко, без подготовки, заставив того обернуться. Взгляды столкнулись — на долю секунды, но этой секунды хватило, чтобы стало трудно дышать. — Я приду к тебе в номер, — тихо, почти сквозь зубы, но твёрдо. Он не дал Оскару ответить. Просто развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как сердце колотится в висках. Либо поставить точку. Либо, наконец, попробовать исправить. Но одно он знал точно — один он это больше не потянет. После всех совместных фотографий, интервью, ледяных ванн и бесконечных разговоров с прессой — тело просто отказывалось слушаться. Каждая мышца ныла, голова звенела от усталости и жары, но внутри не угасало одно — решимость. Та, что держала его на ногах, когда уже всё болело, когда хотелось просто лечь и вырубиться. Но сегодня не было места отдыху. Не сегодня. Он больше не мог держать эту вымученную маску — вечная улыбка, лёгкие шутки, привычное «всё хорошо». Всё ни хрена не было хорошо. Накинув хлопковую, чуть мятую футболку и простые шорты, Ландо вышел в коридор отеля. Воздух в холле был сухим, кондиционеры гудели, но он всё равно ощущал, как липкий пот стекает по спине. Каждый шаг по ковру гулко отдавался в висках, будто с каждым ударом сердца он приближался не просто к двери — а к чему-то, что наконец должно сдвинуться с мёртвой точки. Делает это для себя, не для него. Повторял про себя, словно мантру, хотя сам прекрасно знал — врал. Он остановился у знакомой двери, выдохнул, стукнул три раза — тихо, но отчётливо. Пауза. Тишина за дверью будто растянулась, стала почти вязкой. Потом — тихие шаги. Замок щёлкнул. Оскар стоял босиком, в спортивных штанах и майке, волосы влажные после душа. Никакой привычной бронзы в глазах — только усталость и что-то ещё, неразгаданное. — Привет, — первым нарушил тишину Ландо, не давая себе времени передумать. Голос сел, был чуть хриплый от жары и эмоций. — Нам… надо поговорить. Он опёрся ладонью о дверной косяк, не входя, но и не отходя. — Я не собираюсь устраивать сцену или обвинять тебя, — продолжил он, чуть тише. — Просто… если мы это не обсудим, я больше не смогу тебя даже видеть спокойно. Он выдохнул, опуская взгляд на пол, потом снова поднял его на Оскара. — Так что… если ты не против, дай мне хотя бы пять минут. Пиастри молча пропустил Ландо в номер, дверь мягко щёлкнула за его спиной, отрезая шум коридора. Ландо прошёлся туда-сюда, будто пытаясь растоптать собственные мысли, но слова упорно не складывались в осмысленные фразы. Всё горело внутри — злость, обида, усталость. В какой-то момент он просто перестал сдерживаться. — Прости, Ландо, но ты мог хотя бы позвонить тогда… — осторожно начал Оскар, опираясь на стену. Ландо обернулся резко, почти с усмешкой, но глаза — ледяные. — Кому звонить? Тебе? Серьёзно? Ты элементарно не мог меня предупредить, а я должен был тебе звонить? — голос дрожал, срывался. — Ты видел меня, ты знал, как я выложился. Для меня это тоже была гонка — сложная, до чёртиков. Но если я рад за своего напарника и парня одновременно, то мой парень почему-то решил вести себя только как напарник. Ни слова. Ни взгляда. Ни… ничего. А теперь ты стоишь передо мной — белый и пушистый. Нет, Пиастри. Ты облажался. Сильно. Хотел разговора — получи. Он резко провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть эту злость, но вместо этого только добавил боли в голос. — Это элементарное неуважение. Написать три слова, чертов звонок — это не сложно. Нет, конечно. Зато Хэтти выложила фото. Приятно, правда? Думаешь, раз я люблю тебя, я всё проглочу? Извини, но нет. Не от человека, которого люблю. Воздух между ними стал густым, липким, будто от влажности Сингапура. Оскар тяжело выдохнул, провёл ладонью по затылку, потом сел на край кровати. — По фактам, Норрис, — сказал он спокойно, но в голосе всё же дрогнуло. — Я не включил голову в моменте. Осознал всё — только когда Хэт показала мне, как это выглядело со стороны. И да, я поступил бы иначе. И поступаю иначе. Даже если тебе кажется, что я бездушный робот — это не так. Я тоже человек. Я тоже молод и впервые влюблён. Я ошибаюсь, но ведь мы не бросаем болид, когда что-то идёт не так, — он поднял глаза. — Мы анализируем телеметрию, тренируемся, выходим на трассу снова. Я хочу стать лучше, если ты дашь мне шанс. Он сжал руки в замок, наклонившись вперёд. — Но я не понимаю, как ты можешь быть ко мне так критичен из-за одной ошибки. Она серьёзная, я не спорю. Но если бы всё зависело от тебя — что бы ты сделал? Расстался со мной? Выгнал из команды? Или просто сделал вид, что ничего не было? — Нет, — ответил Ландо тихо, но твёрдо. — Но я хочу, чтобы ты включал голову. Даже сейчас ты говоришь про гонку, про аналитику. Но это не гонка, Оскар. Это жизнь. Это мы. Я не прошу невозможного — просто уважай меня. А ещё… — он криво усмехнулся. — Думаю, заставлю тебя пару часов посидеть и подождать меня. Что, надеешься, что сейчас выпустят машину безопасности? А может сам попробуешь что-то сделать. Оскар поднял взгляд, в котором на секунду мелькнула усмешка. — Извини, что использую голову по прямому назначению, — бросил он. — Хотя бы один из нас должен. Подождать? Серьёзно? А то, что ты натравил на меня своего «дружка с комплексом Бога», — этого мало? Я хотел всё исправить. Хотел подойти, обнять тебя. Скажи, будет какой-то специальный флаг, когда к Ландо Норрису можно подойти? Он резко встал, нервно провёл рукой по волосам. — Наши отношения всё меняют, но мы оба это знали. Я стараюсь стать лучше, прошу у тебя подсказок, а ты всё о каком-то неуважении. Что мне сделать, Ландо? Что тебе нужно от меня, кроме извинений? Я стараюсь достучаться до тебя, но, кажется, ты хочешь чего-то, чего я просто не могу дать. — Я никого не травил, — устало ответил Ландо, садясь в кресло напротив. — Просто… мне нужно было выговориться. Хоть кому-то. Он поднял взгляд. — Хорошо. Ответь тогда на мой вопрос. Что бы ты сделал на моём месте? Оскар задержал дыхание. — Если бы я хотя бы знал, что сделал тебе больно — я бы сразу всё исправил! Но ты… ты закрываешься. Прячешься за масками, как будто доверие — это слабость. Ты и правда веришь, что можно просто дождаться идеального момента? Его не будет, Ландо. Мы должны работать над этим вместе. Он опустил взгляд, но голос дрогнул. — Я люблю тебя. И я услышал твой ответ. Я показал тебе всё, что у меня есть. Я готов меняться, но я не смогу стать другим человеком. Тем, кто угадывает по твоей тени, что ты чувствуешь. Я… наверное, просто больше не буду обременять тебя собой. Каждый может позаботиться о себе, верно? Если когда-нибудь захочешь поговорить — я возьму трубку. Ландо шумно втянул воздух, сжимая подлокотники кресла. — Всё это — детский сад, — выдохнул он. — Разговор, разговор, разговор. Я устал, Оскар. Я правда плохо себя чувствую. И вот сейчас — снова это «скажи». Да сделай ты хоть шаг навстречу, хоть один! Думаешь, мне легко? Мне тоже страшно, мне тоже больно. Но ты всё время уходишь. Он поднялся, подошёл ближе, останавливаясь прямо перед ним. — Я не прошу чудес. Не нужно луну с неба. Просто сделай хоть что-то — простое. Для меня. Чтобы я знал, что я не пустое место. Что я важен. Он выдохнул, стиснув челюсть. — Я столько раз вылезал из своей скорлупы, а ты снова туда меня запихиваешь. Уйти — твой любимый приём. Но знаешь, — Ландо покачал головой, — может, ты и правда чему-то научился. Сейчас ты хотя бы сказал, что уходишь. Не просто оставил меня одного. Он на секунду замолчал, а потом добавил тихо, почти шепотом: — Когда болид разбивается, его собирают заново, а не прикрывают газеткой со словами «прости». Оскар сидел, опустив голову. На щеках блестел пот или — может, нет. А между ними повисло то самое молчание, тяжелее любого разговора. Тишина звенела между ними, как раскалённый металл. Только гул кондиционера нарушал этот странный вакуум. Оскар сидел, опустив плечи, будто в одно мгновение весь воздух вышел из него. Он поднял глаза — взгляд тусклый, усталый, но всё ещё цепляющийся за что-то внутри Ландо. — Я не ухожу, — наконец сказал он тихо. — Не сейчас. Ландо вскинул голову. В этом взгляде смешались недоверие, усталость и надежда, такая крохотная, что он сам не хотел в неё верить. — А что ты тогда делаешь? — голос дрогнул. — Потому что каждый раз, когда ты говоришь, что хочешь быть рядом, — ты всё равно уходишь. Не ногами, словами. Оскар чуть улыбнулся, горько, почти безжизненно. — Может, я просто не умею быть рядом так, как ты хочешь. Я пытаюсь, но у нас с тобой разная «система координат». Ты чувствуешь сразу, сильно, ярко. А я думаю. Иногда слишком много, и теряю момент. Он провёл рукой по лицу и поднялся, делая шаг ближе. — Но я слушаю тебя. И слышу. Ландо не отводил взгляда. — Тогда докажи, — выдохнул он. — Не словами. Оскар замер, потом сделал ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до дыхания. Его пальцы дрогнули, будто он сам уговаривал себя не бояться, и всё же коснулся руки Ландо. Осторожно, неуверенно. — Вот, — сказал он едва слышно. — Первый шаг. Ландо не шевелился. Внутри всё боролось — гнев, облегчение, боль, привычка защищаться. Но пальцы не отдёрнул. Только глубоко вдохнул, закрывая глаза. — Знаешь, — прошептал он, — я, наверное, просто не умею не любить тебя. Но, чёрт, ты делаешь это очень сложно. — Потому что ты тоже, — хрипло ответил Оскар. — Ты не делаешь мне скидок, и я за это тебя и люблю. Норрис коротко усмехнулся, тихо, но с каким-то облегчением. — Это был комплимент? — Почти, — впервые за всё время уголки губ Оскара дрогнули. Несколько секунд они просто стояли, молча, дыша одним воздухом. Все слова вдруг потеряли смысл — остались только тяжёлые взгляды и тёплые руки, всё ещё не разомкнутые. — Я не знаю, что будет дальше, — признался Оскар. — Но я не хочу снова просыпаться с ощущением, что потерял тебя, хотя ты рядом. — Тогда не теряй, — ответил Ландо. — Только… не жди от меня идеала. Я не телеметрия, не формула, не выверенная траектория. Я живой, я ошибаюсь. — И я, — кивнул Пиастри. — И, может, это нормально. Но дай мне шанс, начать все с чистого листа.