Пролог
4 июня 2025 г., 23:19
«Ты не сможешь меня спасти, если тонешь вместе со мной.»
Он часто думал, что тело — это клетка.
Не в философском смысле, не в метафорическом. А буквально. Плоть — это стены. Кожа — замки. Вес — цепи.
И с каждым граммом они становились тяжелее.
Он стоял перед зеркалом. Свет в ванной был слишком яркий, но он не выключал. В темноте он не видел себя. А не видеть — значило не контролировать.
Он не мог себе этого позволить.
Феликс медленно приподнял край футболки. Грудная клетка дрожала при вдохе, рёбра отчётливо проступали под кожей — тонкой, как папиросная бумага.
Он коснулся пальцами впадины между ключицами. Засунул руку под ткань.
Прощупывал себя, как археолог изучает раскопки — аккуратно, без спешки.
Искал — не искал, проверял.
Сколько осталось?
Мир за стенами был глух. Часы в ванной тикали громко. Даже вода в трубах казалась слишком живой.
А он — нет. Он был вычищен изнутри.
Вымыт.
Вытравлен.
«Ты должен есть, Лис.»
«Ты же опять не обедал, да?»
«Почему ты это с собой делаешь?»
Он слышал эти голоса каждый день. Иногда — снаружи. Чаще — внутри.
Они не злили его. Просто надоедали. Как звон комара ночью: раздражает, но не убивает.
Убивало другое.
Весы стояли в углу, серые, безликие. Он посмотрел на них, как на знакомого врага.
Сделал шаг — медленно, будто подходил к краю пропасти.
Встал.
Секунда. Две. Пять.
Цифра появилась.
43.6
На килограмм меньше, чем вчера.
На три меньше, чем неделю назад.
И всё равно слишком много.
Он закрыл глаза. Представил, как с него срезают кожу. Как под ногтями исчезает плоть.
Как он становится лёгким — не в переносном смысле. Настояще лёгким.
Таким лёгким, что ветер мог бы унести его с балкона.
Он не заметил, как дверь приоткрылась.
И всё равно не обернулся.
— Лис?
Голос Хёнджина звучал хрипло — как будто не он произносил, а кто-то внутри него, уставший, выгоревший, почти сломанный.
Феликс продолжал стоять на весах, как будто его к ним прибили. Только пальцы дрожали. Не от холода.
— Ты опять?.. — голос стал чуть громче, но не злее. В нём не было злости. Только страх.
Он смотрел на него через зеркало. Отражение Хёнджина было неотчетливым, мутным, будто он стоял за стеклом аквариума, в котором не хватало воздуха.
Он выглядел измученным: тени под глазами, сбитый ритм дыхания, слишком тонкие руки.
— Ты же обещал… — выдох. Хёнджин провёл рукой по лицу. — Я просто не понимаю, зачем. Зачем ты это делаешь?
Феликс наконец сошёл с весов. Медленно — как в трансе.
Он прошёл мимо него, почти не касаясь, почти не глядя. Воздух между ними дрожал.
Хёнджин не дотронулся. Хотя рука поднялась — чуть-чуть, на сантиметр. И замерла в воздухе. Опустилась.
Слишком поздно. Всегда слишком поздно.
На кухне было темно, только экран телефона мигал на столе. Феликс сел, подогнув ноги под себя.
Он не чувствовал тела. Оно было чужим, громоздким, ненужным. Как одежда не по размеру.
Он прислушался к себе. Желудок болел. Хорошо. Это значило — работает. Значит, он всё ещё способен отказывать себе.
Способен на силу воли.
Хёнджин сел напротив.
— Тебе нужна помощь. Не от меня — от кого-то, кто знает, что с этим делать.
Он говорил спокойно.
Устало.
Как человек, который проговорил это уже тысячу раз, и каждый раз слышал тишину в ответ.
Феликс поднял глаза. Его взгляд был прозрачным, как вода в стакане, в которой утонула таблетка.
— Я не хочу помощи.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Потому что… я не болен.
Хёнджин закрыл глаза. Лицо его стало странно спокойным — как у человека, который только что услышал смертный приговор.
— Это не ты говоришь, — прошептал он. — Это он.
Феликс ничего не ответил.
Он знал, кого он имел в виду.
Голос внутри. Тот, что шепчет ему по ночам. Тот, что говорит, что он жирный. Что он жалкий. Что он не достоин.
Тот, что говорит:
«Голод — это твоя сила. Твоя чистота. Останься чистым.»
Он слушал этот голос дольше, чем кого-либо. Даже дольше, чем Хёнджина.
И он уже не был уверен, что может его выключить.
Он сидел на полу, прислонившись к стене, как сломанная кукла. Свет не включал.
Пусть ночь заберёт очертания, пусть скроет всё, что он не может вынести.
Иногда темнота была милосерднее людей.
Где-то в другой комнате Хёнджин говорил по телефону. Шёпотом. С надрывом.
Он, наверное, просил совета. Или помощи.
Или просто пытался не сойти с ума.
Феликс слушал не слова — ритм. Тревожный, сбивчивый, как пульс умирающего.
Иногда он хотел ему сказать: «Ты хороший. Ты правда стараешься. Но ты ничего не понимаешь.»
Иногда — «Беги от меня.»
Пальцы его дрожали. Он прижал их к губам — на вкус они были горькими, как таблетки.
Он закрыл глаза. Перед ним — картинки:
⭑ он в двенадцать лет стоит в раздевалке и слышит, как кто-то говорит «слишком пухлый».
⭑ он в пятнадцать смотрит на обложку журнала с вырезанным телом и думает: «я должен быть таким».
⭑ он в шестнадцать держит первый раз еду в руках и не ест. Просто смотрит. Побеждает.
И вот теперь — он здесь. В своём теле, которое не его. В отношениях, в которых всё трещит.
С весами, ставшими алтарём.
С головой, полной голосов.
Он достал из кармана маленький блокнот. Там почти ничего — только фразы, вырванные из головы.
На последней странице — короткая запись, сделанная чёрной ручкой:
“Если я исчезну, он поймет, как сильно я хотел быть легче. Может, тогда он простит себя»
Он вырвал страницу.
Сложил аккуратно.
Положил в ящик стола — туда, где лежат витамины, бинт и лезвие, запечатанное в бумаге.
Феликс лёг на холодный пол.
Спина болела. Кости врезались в плитку.
Он закрыл глаза.
И в полной тишине услышал, как внутри него снова что-то говорит: «Ты почти там. Чуть-чуть ещё. Ещё немного — и ты станешь чистым.»
