Мы будем невредимы

И стану я в твоих руках Змеею и драконом, И стану я в твоих руках Железом раскаленным, Потом взовьюсь в твоих руках Огнем неугасимым, — Держи меня, не отпускай — Мы будем невредимы.

— …Признаться, я ожидал несколько более яркой реакции. Что же, Ричард, вас не смущает тот факт, что вся столица почитает вас моим любовником? — Эти слухи появились еще с первых дней моей службы оруженосцем, у меня было время привыкнуть. — С вашим впечатлительным характером? Впрочем, вы умеете привыкать к новым обстоятельствам, отдаю вам должное — но обычно не принимаете их такими, каковы они есть, а раздуваете из кошки льва для начала. Не могу поверить, что в этот раз обошлось. — Мне достаточно настоящих львов, может быть? — Вот как? Ричард вздохнул — тяжело втянул воздух, с силой выдохнул, словно вытолкнул неприятный разговор прочь. Он теперь многое так делал — с силой, сила сквозила в каждом его жесте и движении, в каменном развороте широких плечей, В том, как склонялась голова в уважительных кивках, в том, как четко, исключительно по этикету сгибалась спина в поклоне — и в том как гордо поднималась голова, а губы кривились в надменной улыбке. Когда-то каждое такое движение давалась ему через силу, словно на шею, на спину, на уголки рта и паче того — на грудь, давила вся тяжесть мира. Потом Окделл привык, выучился, сбросил принятый им и возложенный доброхотами паче чем злопыхателями на его плечи груз, задышал без стеснения в груди, заговорил без гневной — обиженной — дрожи в голосе. Но привычная сила — осталась. — Рокэ, — Дикон улыбнулся, спокойно и почти ласково, с долей старой, стеснительной симпатии и новой иронической грустью, он вообще научился относиться к бывшему эру с этой странной нежной иронией, которая одновременно и бесила, и странно привлекала теперь Алву, — Рокэ, из всех эпитетов, которыми меня награждали и награждают, звание вашей подстилки наименее оскорбительное. Опаснее то, что иные считают меня фаворитом, причем, этим людям глубоко наплевать, получил ли я вашу милость в постели или на поле боя. — Как скучно ты повзрослел, — хмыкнул Рокэ. — Вина? — Да, пожалуй… — Подай, тебе ближе. Руки соприкоснулись, передавая бокал — не случайностью, далеко не случайностью. Искра не пробежала меж ними. Просто Ричард на миг задержал пальцы на тыльной стороне руки бывшего эра, согревая привычно прохладную белую кожу теплом — вплоть до сердца. — Если вы говорите о скуке, стало быть, злитесь сами. Расскажите, прошу вас, — подбирая слова сказал Ричард. — Если вы что-то сделаете независимо от меня, а я не буду знать… Может выйти нехорошо. Я ведь не понимаю подсказок, вы не раз говорили. Вот теперь он разволновался. Видеть то, как волнуется молодой герцог Окделл, всегда было приятно и занимательно, даже когда он был тощим странным юнцом, диковатым и туго соображающим. Диковатым он так и остался, а вот соображать выучился чуть лучше, чем раньше. И все-таки недостаточно. — Лионель Савиньяк в это верит, — пригубив вина, проронил Алва. — Не в фавору твою, а в твое пребывание в моей спальне. Ричард хлопнул глазами, только рта разве не приоткрыл. Удивлен. — Но ведь он же ваш друг! Он всегда понимал вас, словно ему кошки шептали! Тяжесть и основательность Торки, матовый, глухой лоск выстраданного достоинства, все манеры двора вмиг слетели, так Окделл был возмущен. Словно снова семнадцать… — Это меня и волнует, — улыбнулся зло Рокэ. Дик его не услышал, не увидел, у него с кошками было хуже, чем у Савиньяка. — Но ведь вы объяснили ему? Рокэ, я… счастлив, что вы… — он разволновался, смутился, запнулся, замолк. Алва тоже молчал, наблюдая, и не зная еще, стоит ли продолжать этот скучный, сумбурный, бессмысленный разговор. Но ему нравилось продолжать его. Нравилось наблюдать за… воспитанником? Соратником? Врагом бывшим, подобрышем — за кем, Чужой бы их всех побрал? Фаворитом? — Я, наверное, понимаю, — все еще немного запинаясь и все же снова степенно, с печалью и упрямством в линии сведенных бровей, с решительностью в стиснутом кулаке, продолжил Дикон, — понимаю, почему кто-то может так решить. Не чужие, а свои, друзья. Вы приняли во мне участия после Излома даже больше, чем прежде, когда я служил у вас. Никто не знает, как вы своими шутками и безжалостными объяснениями перемололи в пыль мои гордость и юношеские иллюзии, никто не видел, как вы вытирали мои слезы и не знал, как вы заставляли меня подниматься из этой пыли. Вы относились ко мне так, как не относятся порой даже к младшим любимым братьям, хотя говорили, что все это ради Кэртианы и по каким-то еще причинам, которые вы описали так, что я до сих пор не понял. Просто принял, что послала судьба, как делал всегда, а теперь для разнообразия пытаюсь наконец-то не подвести того, кто был добр ко мне. — То есть, когда ты выволакивал меня из засады, это была благодарность? Я-то надеялся, что Ричард Окделл наконец-то взялся за ум и пытается заработать немного славы для своего имени и восстановления в правах… — рассмеялся, перебивая его, Рокэ. Ричард опешил на мгновение, потом взглянул с обидой и упреком: — Вы опять говорите какую-то чушь, которую я не понимаю. — Ты боялся, что тебя обвинят в моей смерти? — Вы же знаете, что нет. Я просто не мог потерять вас, вы… вы… Я считаю вас своим другом, Рокэ, и надеюсь, что вас это не оскорбляет. Я не мог вас оставить, только не после того… Не после всего, что сделал или не сделал, наяву или нет. Знаете, для меня это было счастьем — понять, что на самом деле я бы не поступил так, не оставил бы вас, не смог бы. Что есть предел, что он перейден. Что я могу — больше не оставлять вас… — Теперь ты несешь малопонятную чушь. — Да, наверное… Ричард замолчал. Потом пробормотал: — Прошу прощения, — и отпил "крови", пряча взгляд в бокале. Рокэ отпил тоже. Полюбовался вином на просвет, поймал взгляд собеседника — и вдруг успокоился. Оба вспомнили тот самый вечер, случившийся давным-давно, тот, последний для них, вечер, после которого все пошло прахом. — Словно все это было не с нами, — произнес Рокэ, — не чувствуешь? В другой жизни или в странном сне. Дик кивнул, улыбнувшись — светло и доверчиво. Чувствовал, Рокэ знал, Ричард как-то обмолвился, первым из них. — Но теперь-то все правильно, правда? — спросил он так открыто, что Алва засомневался. Стоит ли рисковать? Стоит ли? — Меня не оскорбляет дружба с вами, Ричард, — сообщил он негромко, — она мне приятна. Как и не оскорбляют подозрения в связи с вами, хотя господа придворные добавляют, конечно, много мерзких деталей в своих подростковых фантазиях. Но вы равны мне по положению, даже титул вам возвращен, не зависимы от меня прямо в большей степени, чем остальные, вы уже не ребенок и не беззащитный юноша. Слухи ходят давно, в самом деле, им значения просто незачем придавать. — Но тогда почему мы сейчас говорим о них? — новым тоном спросил Ричард. Новым, редким тоном, который всегда согревал его. Так бы мог говорить кто-то близкий, кому ты готов поверять свои глупые, стыдные тайны и сомнения, кто выслушивал бы тебя, кто бы спорил и сострадал. Рокэ тоже не знал, почему они сблизились. Было надо — провести Дика через посмертие, когда тот чудом, и не иначе, вернулся на Кэртиану, потерявшую Повелителя, с Рубежа. Провести через стыд и боль собственной возвращенной памяти, через ненависть — в лучшем случае жалость и страх — окружающих, провести через прошлую жизнь, что была Дикону горше смерти. Была… Была сказка в старом Надоре. Это Ричард ее рассказал. О девице, что вывела пленного рыцаря из волшебных холмов, обняла его и держала, хотя тот обращался в ее руках то ядовитым змеем, то докрасна раскаленным мечом. «Вы вот так меня держите, — сказал Ричард, — что бы я ни творил, что бы ни говорил. Зачем, вы ведь не ждете дитя от меня, как она от своего возлюбленного». Рокэ, вымотанный и взбешенный тогда его выходками, бросил: «Жду. Кэртиану». Но это не было правдой. Просто где-то волшебный змей впился клыками под сердце, просто меч раскаленный намертво прикипел к его коже. Рокэ сросся с ним — своим предателем, своим бывшим оруженосцем, своей мелкой виной и большим поражением. Полюбил его — за стихи, не такие дурные, как прежде, за ужасную смесь благодарности и вероломства, за жестокость к себе и беззаветную преданность тем, кто всего лишь готов сказать вовремя доброе слово. За умение любоваться городом или книгой, за то, что Дидериха Дик читал совершенно иначе, так, что Рокэ нечаянно даже заслушался, за уют, им распространяемый. Ричард как-то сравнил себя с псом, сказал — стоило бы родиться собакой. Рокэ с ним согласился, высмеяв, что пес вышел бы умный по сравнению с человеком. Дик взглянул на него с совершенно бессильным выражением — он устал тогда обижаться на любой укол — и улыбнулся внезапно: «а вы кот. Будь вы просто котом, вас бы проще стало понимать и…» — «И»? — спросил его Алва. «Можно было бы гладить» — рассмеялся вдруг глупо Окделл. Но они тогда перестали уже замечать эти глупости, у себя, друг у друга… Многое перестали на время совсем замечать. И поэтому Ричард действительно протянул к нему руку — и погладил. По плечу, по спине, осторожно. Потом — по волосам. Рокэ в шутку стерпел, а потом осознал, что сам вслушивается в эти прикосновения. Что его гладят, будто кота, а ему это нравится. Женщина не смогла бы так… да никто другой просто не стал бы… «Дикон, — мягко сказал он, — не сходите с ума». Ричард отдернул руку… Но взгляд у него был задумчивым. Вероятно, примерно тогда они стали касаться друг друга. Нет, не столь откровенно, но интимно, как будто семейно… впрочем, нет, ни у кого в семье Рокэ этого толком не видел. «Как к любимому младшему брату» — сказал Дикон сейчас. Верно. Нет. — Рокэ? — Дикон напомнил о своем вопросе, и Алва вернулся в дни, когда в прошлом остались и морок доизломный, и горячечный жуткий бред самих Изломных лет, и последующее тяжелое выздоровление. — Рокэ? Протянул руку, намереваясь дотронуться, осторожно, готовый, что Рокэ не позволит — Дикон всегда безмолвно спрашивал разрешения, даже если хотел утешить. С каких пор Дикон стал утешать его вообще? Слишком много было разговоров, откровенности, обоюдной в итоге. Сплавились. Алва перехватил его руку, сжал пальцы в своих — нежно. — Ли меня понимает. Лучше многих. Порой лучше меня самого. Потом он замолчал, позволяя Дикону осмыслить. Тот задумался озадаченно, выжидающе наблюдая за его лицом. Потом дрогнула, напряглась у него в ладони рука… Рокэ выпустил ее. В ушах еле заметно звенело — раньше это было признаком неизбежной мигрени, но мигрени ушли после его давнишней прогулки по Лабиринту, о которой Рокэ говорил, что не помнит. Да толком почти и не помнил… — Меня не оскорбляет считать тебя другом. Любовником тоже. Или братом, если пожелаешь. Я рад, что мы стали столь… близки. Пожалуй, вот именно этого я не желал бы терять. Глаза Дика стали огромными. Он открыл рот… закрыл. Выглядело ли смешно? Рокэ не хотелось сейчас насмехаться, ни над ним, ни даже над собой. — Я не… понимаю намеков, — охрипшим, дрожащим от нервного напряжения голосом вдруг напомнил Ричард. И взял ладонь Алвы, не спрашивая разрешения больше ни взглядом, ни жестом — зажал меж своими, грея. — Эр… — Дик рассмеялся, вот он рассмеялся, и Рокэ поймал себя, что сам улыбается этому смеху, — Рокэ! — большой палец Дика погладил запястье Ворона, — я не понимаю намеков. Скажи мне словами, а то я… придумаю льва. Оскорблю. Я не… Я прошу тебя, просто… Рокэ подтянул к себе ближе плененную Ричардом руку — поймав его пальцы. Склонился и поцеловал их. …С ним было тепло. В руках его было тепло. Меж ними давно уже не было искр — когда-то, когда Ричард Окделл был оруженосцем и кровником, а Рокэ с ним то скучал, то вдруг начинал перед ним красоваться, сам этого не замечая — тогда были искры, и жалили они больно. Сейчас Рокэ было тепло в объятиях Ричарда Окделла. От мягких и бережных губ на ноющем немного виске, от широкого языка на шее («Ты так утвердился в своем же сравнении с псом?» — «Что, не нравится?» — «нравит… ся!»), от шепота в ухо. Сроднились. Срослись, спаялись. И выросли вместе, как, кажется, никогда бы уже не смогли по-отдельности — два искалеченных дерева, слепившихся ранами, ставшие целым. Цельными. — Теперь болтать станут лишь громче. Потом замолчат — проведав, что это правда. Тебя не тревожит? — Нет, если тебя тоже. — Тоже. …Ли понял, конечно, в числе самых первых. Он хмыкнул. Спокойно поздравил.