О чем молчат ладони

Большой дядька смотрит навыкате, исподлобья. Малый насупился. – Это еще что за новости? Мужчина остается торчать у дверного проема, ошарашенный просьбой своего внезапного гостя. Уже жалеет, что вообще пустил на порог. Малой стоит на безопасной дистанции чуть поодаль, вглубь комнаты, и без тени смущения упирается вопрошающим взглядом. Именно он, думалось парню, самый адекватный человек касательно темы. Самый адекватный человек из большинства в этом доме в принципе, раз уж такая пляска. Тем более, он снова здесь, в отведенной ему учительной спальне; всего в паре шагов – бери да и спрашивай. Мальчик переминается с ноги на ногу. А к кому же еще? – Вообще я сначала к Птице за этим пошел… – малой вдруг тушуется и весь как-то съеживается. Голос неприятно отскакивал эхом от голых стен в полупустой комнатушке. – Как-то… не срослось, в общем. Неловко мне как-то с ним эту тему мусолить, знаете… – Со мной, значит, ловко, – Мужчина давится нервным смешком, пропустив упоминание птичьего вожака мимо ушей. – Черный, совсем весна в голове заиграла? Черный хмурится и прячет руки в карманы спортивных штанов. Какой теплый прием. Мужчина соображает, опомнившись, и выдает главный вопрос, не дающий покоя с момента, как гость загадал ему свою загадку: – А я-то тут каким хреном? Чего ты ко МНЕ-то с такими вопросами? – Вы же преподаватель, – в ответ полушепотом, сдавленно, как сквозь зубы; пряча взгляд где-то в ногах своего собеседника, продолжает: – Вы взрослый дядька, детей учите, сами что-то умеете. Я по-человечески совета прошу. - И, как-то совсем уж тихо и доверительно: – По-мужски… Дядька так и таращится на него, подбоченив косяк в проходе. Это дурдом. – И не стыдно же с такими вопросами… – А Вам? – Вспыхнув, Черный перебивает неожиданно для самого себя громко, – Вам как, ничего? Вы знаете, Ральф, я лично Стервятника обхожу лишний раз стороной, но даже уже до меня… Тишина коснулась лишь на мгновение; не дождавшись ответной реакции, мальчик наступает, эхо неловко вторит ему из углов: – …дошел слушок. - и тут же, охмелев от внезапной собственной храбрости, добавляет – Вы же еще до того, как уехали, начали спать с ним? – Довольно. - Мужчина выпрямляется, сжимаются кулаки. Лицо искажает гримаса сдерживаемого гнева. – Паршивец ты мелкий... Да вы тут с ума посходили все? – Я не… – Черного чуть пошатнуло, эхо от крика учителя больно ударило по вискам. Возможно, не стоило вообще упоминать Стервятника при Ральфе. – Я не хотел поднимать эту тему. Я… Мне просто нужен совет, вот и все. В ваши с ним отношения я не лезу. – Нет никаких «отношений». – Дышать тяжело. Кулаки разжимаются, и рука сама тянется в карман, к сигарете. – Слушай сюда: я сделаю вид, что ты этого не говорил. А ты, – не прикуренная сигарета тычет в сторону Черного, – сделаешь вид, что никаких птиц, ни в каких кроватях, ни у никаких взрослых дядек в природе не существует. Собственно, оно так и есть. И может быть, – щелкнув зажигалкой, прерывается на затяжку – поговорим. Раз тебя это так беспокоит. Еще минуту мужчина дышит дымом, свободной рукой потирая переносицу под домашней парой очков. Когда пелена возмущения перед глазами немного рассеивается, он награждает ждущего гостя потухшим взглядом, пепельницу – усталым окурком. Клубок пыли взлетает под вздохом Черного. Ральф заходится кашлем. Монотонно гудит из кухни старенький холодильник. – В каком эта дыра состоянии, ты посмотри, а, – педагог выдыхает с досадой, отвлеченно окидывая широким жестом пространство вокруг себя, – и ты еще тут… Дай мне в себя прийти, будь другом? Будет тебе консультация. Позже, – широкий жест теперь настойчиво указывает на дверь. Дверь скрипуче захлопывается за спиной Черного, едва тот переступил порог. Мальчик не получает ответа на свой вопрос, но он не привык сдаваться на полпути. Черный всегда получает того, что хочет, даже если это самый неловкий на свете разговор по душам.

***

Черный стискивал ручку входной двери своей собственной комнаты уже добрых пару минут. «Собственной комнаты» у него, конечно же, не было; но единственно заклейменная территория в размерах старой скрипучей одноместки все же была, и она там, за плотно закрытой дверью – всего лишь войти. Тусклый свет лампы мигал, неприятно щипая за нервы. Коридор медленно наполнялся утренней суетой. Близилось к завтраку. Он бы так и стоял, околдованный волнительным ожиданием, не будь четвертая проходным двором — парень едва успел отшатнуться, как дверь распахнулась: две коляски с шумом промчали своих обладателей мимо, вон из комнаты, следом кто-то еще. Черный не разобрал ни криков, ни курток - острый прищур сосредоточенно нырнул в Четвертую. Он там, он остался. Вот и славно. Вот и хорошо. Черный переступил порог спальни и рефлекторно зажмурился; утренний свет украшал незашторенное пространство комнаты теплой оранжевой дымкой. Запах пыли от лежалых подушек и одеял смешался с плотно въевшимся в комнату духом табачного дыма. Македонский шмыгнул бледной тенью куда-то вглубь комнаты; он давно уже слился со стенами. Черный даже не повернул головы – бог с ним, пусть смотрит. Манежик Толстого пустовал. В четвертой стояла редкая (и от того такая бесценная) тишина, не считая легкого храпа, свистящего с верхней полки. Коляска Курильщика пустовала у изголовья чужой кровати. Хозяин нашелся на Чёрновой койке: тот уютно расположился на одеяле, постелив его под себя, руки заняты книгой. Страницы тянутся к свету, заставляя руки тянуться следом, ближе к окну, но мальчику, кажется, читать так даже удобнее. — О, – Курильщик обернулся на шаг входящего, опознав Своего не глядя, и чуть приподнялся на локтях, – где тебя носит? Умоляю, скажи, что ты уже дочитал хотя бы до середины, там такое… – Мальчик затараторил, сонно хлопая улыбающимися глазами, и настойчиво потряс книгой в сторону приближающегося Черного. – Ну на, посмотри, вот до сюда! – Нет еще, нет, – Черный на мгновение прищурился в книжку, склонившись над выставленным ему под нос разворотом, но быстро подобрал взгляд. – Есть разговор. – Ни здрасьте, ни доброе утро… – Мальчик откинулся на подушки, улыбаясь Черному в потолок, книга легла на груди, рука любовно поглаживала страницы. Пружины матраса охнули под приземлившимся Черным, – на самый краешек, чтобы не стеснять развалившегося соседа – он осторожно выхватил книгу из теплых рук. Утренний свет целовал Курильщика в прикрытые веки, бледные щеки, русые волны волос по подушке. Черный спрятал книжку на прикроватную тумбу, приспособив ее разворотом вверх среди прочего барахла. Свободной рукой он мягким движением смахнул с челки мальчика занесенную ветром пушинку. Помедлив секунду, осторожно смел русую прядь с лица. Курильщик удовлетворенно поморщился. – Как ты? – Черный спиной накринился немного ближе, глядя на Курильщика из-за плеча, вполоборота. Лицо нырнуло в зону падающего оконного света, солнце ужалило глаз. – Не спал? Голодный? – Не пойду, – Курильщик завертел головой, не открывая глаз – не хочу, не жди, иди завтракать. Принесешь что-нибудь? – и, не дожидаясь ответа, сразу продолжил: – Заснул только под утро… – и, совсем уже тихо: – без тебя тяжело засыпается. Курильщик открыл глаза, щурясь на солнце, и потянулся ленивой рукой по широкой, атлетической спине сидящего. Мягко щипнул за бицепс, разгладил морщинки майки между лопаток, похихикал одному ему слышимой в голове шутке. Черный отвернулся, спасая свое лицо от горячего света ладонью. Курильщик на выдохе подытожил: – Сначала кофе попью, раздуплюсь, потом уже разговор твой поразговариваем. Идет? – Рука пробежала вдоль позвоночника, пальцами вырисовывая картинки, – Чуть-чуть еще засыпаю. Из угла комнаты – шебуршание. Бренчание кружки о кружку, плески воды о кофейник. Верхняя койка скрипит под ворочающимся во сне храпуном. Черный привстал, чтобы повернуться к мальчику полностью. Тело млело от теплых лучей, или прикосновения, или всего вместе; и слушалось неохотно. Из глубины четвертой потянуло свежезаваренным кофе. Воздух вязко оседал на плечах. Курильщик почувствовал грудью беспокойное прикосновение шершавой ладони, перехватил ее, нежно, как некогда книгу в руках, и потянул к себе.

***

Малому кажется, что он вообще ничего в этом не смыслит. Это незнание треплет нервы, давит на эго всем своим весом похлеще штанги в спортзале. Весь его багаж знаний касательно темы граничится где-то услышанным, случайно увиденным («Все, что я в этом доме слышал и видел - было против моей воли»), смешивается со своими неловкими домыслами, превращается в кашу. Все так сложно, все так просто… Где-то на подкорке, на интуитивном, животном уровне – все очевидно. Чего там не понимать? Все становится до предельного ясно, когда Курильщик в ответ на прикосновение к сердцу выдыхает беззвучно и жмется теснее. Вопроса «что делать» не возникает, когда сосед выцеловывает в шею мокрые признания – Черный всегда отвечает с такой же, если не большей, отдачей. Все эти глупости, нежности, тонкости – до одури просто, что может пойти не так? Но что, когда они зайдут дальше? Что, если Черный снимет свой негласный запрет на все-ниже-пояса? Что, если перспектива сделать что-то не так сковывает холодным страхом до тошноты? Нельзя навредить поцелуем Касанием Жарким дыханием в рот; можно, однако, сделать что-то не так человеку с особенностями физического здоровья, когда Нависаешь Проникаешь Вертишь его непослушным, малоподвижным телом особенно когда ты, верзила, всего этого человека с легкостью поднимаешь одной левой рукой. Черный переживает. Черный хочет, чтобы все было правильно. Чтобы было как надо. А как надо он, кажется, впервые в своей жизни не знает. Черный большой и складный. С отрастающим ежиком светлых колючих волос, с тронутой солнцем румяной кожей, с прозрачным янтарем серых глаз. С крепким атлетически сложенным телом, большими сухими ладонями, обветренными губами. В этой своей дурацкой майке без рукавов. И с самыми большими на свете страхами. Страхом причинить боль человеку, который в него невозможно влюблен. Раньше он мог ломать таких, как его Курильщик, в порядке обычного субботнего развлечения. В карманах ладони Черного сжимаются в кулаки – так же, как в детстве - перед ударом. Сегодня его кулаки имеют право на жизнь только разжимаясь теплой ладонью на вихре русой макушки, на глади бледной щеки, в переплете с испачканными краской пальцами. Теперь он готов поломаться сам, лишь бы не повториться вновь. Ральф так и не дал ответа. Может, не знал. Может, стыдился. Может, и вправду никаких птиц в кроватях ни у каких больших дядек… но Черному не до чужих разбирательств – он должен понять, как свое хрупкое счастье случайно не раздавить в кулаке.

***

– Ну, не томите же. Что спросил Черный?.. Долговязый парнишка сидит нога на ногу на диване и таращит глаза. Широкая улыбка расползается по лицу, сигаретный пепел летит мимо пепельницы. Мужчина ерзает на офисном стуле. Горлышко бутылки спиртного звякает о край стакана, стоящего на столе между диваном и стулом. Эр Первый льет до краев. – Видел нашего спортсмена сегодня, к слову. Чуть ли не парил над землей. И кто из нас еще птица… – Полуночному гостю не терпится, – Ну, так…Чаевничать-то будем? Приволоченный из кабинета стул неудобный. Он скрипит и напоминает о завтрашних рабочих обязанностях, но хотелось сидеть напротив дивана, а не на нем, и смотреть за мимикой гостя, как на представление в театре. Небольшой столик между ними двумя, как островок безопасности («на всякий случай…»), весь заставленный стаканами, кружками, чайником, бутылкой сомнительного спиртного, шахматными фигурками, еще бог весть какой ерундой. – Кстати, – мужчина протягивает чайную кружку душистого кипятка мальчику, за наполненный до краев стакан хватается сам. – эхо не отдается, заметил? Я побольше вещей раскидал, горшки твои… Помогло. Раздражало - кошмар. Стервятнику эта прелюдия начинает казаться пыткой. Как будто Эр Первый не в курсе, что нельзя просто так внепланово выдернуть человека посреди темного вечера со словами «тащи свой товар, я надыбал тебе свеженьких сплетен». Ну в самом-то деле. – Ну в самом-то деле, – Стервятник чуть наклоняется так, что прядь волос выбивается из-за уха, хищно свесившись на лицо, – Я сейчас встану, заберу назад все, что я Вам сюда притащил, и уйду. Будете с эхом своим разговаривать, новостями обмениваться. – и, качнув ногой, вкрадчиво добавляет: – заинтриговали Вы меня, Взрослый Дядька. Дядька выпустил нервный всхохот, но сразу же подобрался. Думает, что слишком рано начал налегать на стакан. – Не называй меня так. – Мои извинения. – Птица глядит испытывающе и голодно, как будто не его в этой комнате только что угощали всевозможными вкусностями, припасенными Ральфом со времен последнего выходного вне Домовых стен. – Черный, значит, прознал, чем мы с Вами тут занимаемся. Ральф раскуривает косяк, принесенный Стервятником, только сейчас. Стервятник отправляет сигарету в нокаут, и сейчас тянется за второй. – Наш Черный, – Ральф не меняется в голосе, говорит отстраненно, твердо, без явного интереса; – распустился, как твои кактусы по весне. Я-то грешным делом подумал, может он тоже того, – Он красноречиво крутанул косяком между пальцев, – надышался и порет чушь. Но нет. Будь добр, – Всем телом Ральф вдруг поворачивается на Стервятника, – поясни мне, что за «слушок»? – Слушок? – Парень даже не ведет бровью. – Слушок. – Ральф продолжает, упершись в собеседника взглядом: – Черный приходил ко мне за сексуальным просвещением. Совет по постельным делам ему нужен был, видишь ли. Видишь ли, – в голосе мужчины задрожали истеричные нотки – Черный почему-то считает, что я компетентен в этом вопросе. А знаешь, почему он считает так? Ральфу почудилось, что-то блеснуло за желтизной взгляда его собеседника; не разобрал, что. Ярость опять начинала плести под веками свои сети. – Знаю. Но Вам мой ответ не понравится. – Дерзай. – Ральф выпрямился, весь - оголенный нерв, – Мне и так никогда твои ответы не нравятся. – Это, Эр Первый, про наши регулярные ночные травопития и чаекурения. – Стервятник нарочито грациозно подвинулся - больная нога медленно перевесилась через здоровую. Птицу эта ситуация, кажется, забавляла. – Скажите, учитель, каково это – трахаться с инвалидом? – Кто кого трахает, – Ральф вдруг осекся, заметив оскал сидящего на диване напротив. – Мозги мне дружно всем коллективом ебете, ей богу, только приехал… Большая Птица взрывается заливистым смехом, хватаясь за ногу. По плечам звонко трясутся неведомые побрякушки. Ярость оставила Ральфа, но взамен пришла удручающе пустая усталость. – Я даже не знаю, что смешит меня больше: то, что это спросил Черный, или то, что Черный спросил это Вас… – Не ерничай, – Ральф пресекает усталым взглядом, – не смешно. Это сейчас «просто слух» идиотский, а дальше? Ничем хорошим для меня не закончится. – О-ох, признаюсь, это просто прелестно. – Парень утирает проступившие слезы, размазывая темную тень по щеке рукавом, – И как он, бедняга, до такого только додумался? Чтобы Вы, да со Мной, да такое? Чудеса, да и только. – Большая птица скрестила на груди руки, перевесила ногу на ногу. Ральф старательно топил взгляд на дне давно пустого стакана. – Это дурдом. – Ральф откидывается на спинку драматично стонущего при каждом движении стула, смыкаются тяжелые веки. – Просто тушите свет. – А Вы…что ответили? – желтоглазый продолжил вкрадчиво, – Неужели не помогли человеку в беде? – Послал…к Яну, – Ральф добавляет на всякий случай. – Это все же туда, к нему, не ко мне. Хотя… черт бы побрал, надо было сказать: поговори просто с ним, дурень. Он же не кукла фарфоровая, чтобы ты его поломал. – С кем поговорить, с Янусом? – С Курильщиком со своим. – Лицо Ральфа на долю секунды прячется в сигаретном дыму. – Дети… Они молчат еще с пол минуты, слушая свои беспокойные мысли, ловя мгновения. – Ни за что не подумал бы, что спортсмен наш однажды будет бояться причинить боль, а не мечтать об этом. – Стервятник смотрит в сторону Ральфа, но взгляд устремлен куда-то мимо него, насквозь. – Как по-разному на каждого из нас повлияли одни обстоятельства.

…

– Ральф, – уже стоя в дверях, Стервятник бросает тихий оклик через плечо, едва оборачиваясь, – по поводу слуха... Если Вас это правда так беспокоит, я залягу на дно. На какое-то время. В следующий раз принесу Вам сразу на неделю товара, с запасом. И больше не появлюсь. – Он повернулся обратно, к выходу. – Пока Вы сами не позовете. – Приходи завтра, – Эр Первый протягивает руку через плечо парня, потряхивая остатками самокрутки под птичьим носом, – не надо с запасом. Хотя, погоди… – размышления отнимают еще пару секунд. – Видит бог, я с вами быстрее сдурею, чем травой отравлюсь. Ральф убирает руку, отпуская своего гостя; пальцы в усталом жесте тянутся к переносице. Во всей его позе читалась тотальная утомленность прошедшими буднями. Стервятник проглотил комментарий, который теплился где-то в самой отдаленной части его нутра всю дорогу их полуночного чаепролития. Пожалуй, взрослому дядьке откровений пока что хватило сполна.