Наследие теней

Тишина комнаты была вязкой, как кровь. Лишь слабое шуршание снега за окнами придавало ей движение, будто в этой ночи все застыло — даже воздух, даже сердца. Джин стоял у камина, спина ровная, руки сжаты за спиной. Он не обернулся, когда за ним захлопнулась дверь. — Ты знал, — сказал он. — С самого начала. Намджун не стал притворяться. Не стал врать. — Да. Голос Джина прозвучал хрипло: — И все же ты молчал. Он повернулся. В его глазах не было гнева — только усталость. Слишком сильная, чтобы рвать, чтобы кричать. Это была та усталость, что остается после предательства, когда кричать уже бессмысленно. — Ты не просто молчал, — продолжал он. — Ты отдал его. Ты позволил всему случиться, даже когда знал, кем он был для… — Я не отдал его, — глухо отозвался Намджун. — Я… не знал, как остановить это. — Нет. Ты знал. Ты просто выбрал не вмешиваться. Пауза. Намджун смотрел на него — в первый раз за долгое время по-настоящему смотрел, не как вожак на Омегу стаи. А как человек — на того, кого полюбил однажды. — Я боялся, что потеряю все, — признался он. — Что, если выберу его… потеряю тебя. Джин усмехнулся. Глухо, устало. — А в итоге потерял обоих. — Да, — кивнул Намджун. — Я знаю. Он подошел ближе — не спеша, с осторожностью, будто боялся испугать. — Я думал, что делаю правильно. Что стая важнее. Что… — Перестань, — тихо сказал Джин. — Не оправдывайся. Не сейчас. Он стоял прямо, но руки дрожали. Тишина. Намджун протянул руку — хотел коснуться, но замер. — Ты можешь ненавидеть меня. Но я все еще... — Любишь? — перебил Джин. — Не говори этого. Не смей говорить это, если ты не готов сжечь все ради этого. И впервые за все это время в его голосе появилась ярость. Глухая, тихая, как пепел от потухшего костра, который все еще может вспыхнуть. — Я сжег. Все, — сказал Намджун. — Я пришел к тебе с пустыми руками. Без власти. Без прав. Только с тем, что осталось — с тобой. Или с тем, что от тебя еще осталось. Он встал напротив, близко. Слишком близко. — Скажи, Джин. Еще есть что спасать? Джин смотрел на него долго. Слишком долго. А потом шагнул вперед и ударил. Открытой ладонью. По щеке. Без силы, но с такой болью, что у Намджуна на мгновение потемнело в глазах. — Это за Хосока, — прошептал он. — И за себя. А потом... его пальцы сжались в кулак на груди Намджуна. — Если хочешь остаться — останься. Но я больше не стану твоей тенью. Ни за что. Намджун кивнул. Он не отстранился. — Я хочу быть рядом. Просто рядом. Если ты позволишь. Джин закрыл глаза. И остался. За стеклом бушевал ветер — злой, острый, как он сам сейчас. — Ты запер меня в клетке. Намджун застыл. Его дыхание было ровным, но напряжение исходило от него волнами. — Я пытался защитить тебя. — Нет, — перебил Джин, резко отстранившись. Его глаза полыхнули. — Ты пытался защитить себя. Свою картинку мира. Где ты — сильный, правый. Где все, кто рядом, играют по твоим правилам. Он шагнул назад, слова будто вырывались сквозь стиснутые зубы. — А когда все пошло не так, ты молчал. Смотрел, как рушится все, что я любил. Ты молчал. Вожак не отводил взгляда. — Потому что боялся потерять тебя. — Так ты потерял. — Джин снова ткнул пальцем в грудь альфы. — Тебя не было рядом, когда я падал. Когда мне нужно было хоть что-то... хоть кто-то, кто скажет: я с тобой. — Я был. Но... не знал, как. Не знал, можно ли. — Ты же всегда знал, как правильно. — Голос Джина задрожал. — Для других. Для всех. Кроме меня. Он хотел ударить. Снова. Сказать: «Уходи.» Но вместо этого… Он положил ладонь на грудь Намджуна. Почувствовал глухой стук сердца под пальцами. Тишина. А потом — шаг назад. Омега снова отвернулся к камину. Как резкий вдох. — Если ты думаешь, что можешь просто вернуться, лечь рядом и стереть все, что между нами… — голос Джина сорвался, но он заставил себя говорить дальше, — …я слишком устал верить в сказки. — Тогда не верь, — сказал Намджун. — Просто... побудь со мной. Молча. Ненадолго. Пусть даже я стану твоей тенью. Мне больше нечего тебе предложить, Джин. Кроме того, что осталось. — А что осталось? Намджун выдохнул: — Ты. Джин все еще стоял спиной в шаге от него. Грудь тяжело вздымалась, губы дрожали от слов, так и не сорвавшихся. — Ты думаешь, достаточно просто стать рядом и выдохнуть "ты остался", — выдавил он, оборачиваясь и скрещивая руки на груди, словно пытаясь удержать себя ровно. — После всего, что было? Намджун смотрел на него — и не отводил глаз. Не оправдывался. Не умолял. Он просто был здесь — впервые за долгое время по-настоящему. И вдруг Джин шагнул вперед. Один короткий, почти нечаянный рывок — и их губы столкнулись. Это не был поцелуй ради прощения. Не был поцелуй ради любви. Это был поцелуй, как удар кулаком в грудь. Как попытка вернуть себя — хоть так, хоть через боль. Намджун не отстранился. Он схватил Джина за лицо — грубо, отчаянно. И поцеловал в ответ, будто пытался вдохнуть его внутрь, будто в этом поцелуе — все, что они не сказали. Все, что сгорело. Все, что еще может остаться. Омега застонал — не от страсти, а от злости, бессилия, желания разрушить и снова построить. Руки его дрожали, когда он вцепился в плечи Намджуна. Он не знал, что делает. Знал только, что если не прикоснется сейчас — не выдержит. Их тела сблизились, но дыхание сбивалось. Они царапались о друг друга — кожей, голосом, прошлым. А потом Джин отстранился. Губы красные. Глаза — полные слёз. — Я все еще тебя ненавижу, — прошептал он. — Но, черт возьми... я не знаю, как перестать тебя любить. Намджун не ответил. Он просто прижал лоб к его лбу, сжав ладонь на затылке. И в этой точке соприкосновения было все, что они не могли сказать. Прощения не было. Тишина стояла плотной, будто сама ночь решила не мешать. Ни звука за окном. Ни дыхания между ними. Только взгляд — прямой, с оголенной яростью. Джин не отступал. Намджун не дышал. — Ты... — начал Джин, но голос сорвался. — Ты не представляешь, как я тебя... ненавидел. Он схватил Намджуна за ворот рубашки и потянул на себя. Поцелуй был не признанием — ударом. Горьким. Рваным. Почти болезненным. Намджун ответил, резко, захлебываясь в этом крике, что вырвался сквозь зубы, языки, пальцы. Он сжал Джина за талию, втянул ближе, и тот стукнулся о стену спиной. — Ты думаешь, мне было легче?! — прорычал Намджун в губы. — Ты думаешь, я не сходил с ума, каждый раз, когда чувствовал твой запах, но не мог к тебе подойти?! — Тогда почему?! — выкрикнул Джин, толкая его. — Почему ты просто... отстранился? — Потому что я боялся! — голос Намджуна сломался. — Потому что я видел, как ты смотрел на меня — и не видел. Как будто я умер. Он провел рукой по его щеке, сжал затылок, втянул в новый поцелуй — еще глубже, еще злее. — Я не мог смотреть, как ты мучаешься. И я не мог уйти. Я остался — вдалеке. Потому что если бы был рядом, я бы тебя сломал. — Ты уже, блядь, сломал, — выдохнул Джин, обвивая его за шею. С этого момента все пошло стремительно. Тело Джина дрожало от сдержанных эмоций, но когда Намджун крепко обнял его за талию и прижал к себе, сопротивление исчезло, будто его и не было. Они падали в бездну друг друга — без страхов, без сомнений, только с пульсирующим желанием и болью, которую можно было смыть только этим — близостью. Намджун провел ладонью по его спине, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. Его движения были решительными, но в каждом касании чувствовалась осторожность — как будто он боялся вновь потерять. Пальцы Джина зарылись в волосы Намджуна, и он сдавленно выдохнул, прижимаясь к его лбу. — Скажи, что ты здесь, — шепнул Джин, голос едва держался. — Здесь. И не уйду, — ответил тот, прежде чем губы сомкнулись вновь. Они целовались, как утопающие, как те, кто долго жил в пустоте. Язык скользнул внутрь, находя отклик, губы обжигали, дыхание становилось все громче, горячее. Намджун стянул с плеч Джина рубашку, поцелуями прокладывая путь вниз — к ключице, к груди, оставляя влажные следы, следы принадлежности, прощения и боли. Кровать заскрипела под их тяжестью, но они не слышали ничего, кроме биения своих сердец. Джин выгибался под прикосновениями — каждое движение Намджуна было будто извинением, просьбой, признанием. Он целовал его запястья, как священные, покрывал ладони поцелуями, будто благодаря за то, что они все еще держат его. Пальцы нащупали ремень, движения стали жадными — не грубыми, а торопливо нежными. Джин тяжело выдохнул, когда кожа соприкоснулась с кожей, когда преград почти не осталось, и все между ними стало правдой. Альфа развел красивые ножки Джина и устроился между ними, нетерпеливо потирался возбужденным членом о бедро своего супруга. Джин сдавленно дышал и требовал внимания, царапал и кусался. Когда крупная головка коснулась мокрого от смазки входа, омега будто задержал дыхание. — Я скучал по тебе, — выдохнул Намджун, входя в него, медленно, как молитву. Джин крепко сжал его плечи, шепча: — Не отпускай. Не отпускай меня снова. Их тела двигались в одном ритме, как два сливающихся пламени. Стон вырвался у Джина, сдавленный, дрожащий, и Намджун закрыл ему рот поцелуем, чтобы удержать этот звук внутри, сделать его своим. Все казалось острее — каждый толчок, каждое касание, каждое дрожание бедер. Они терялись в друг друге, будто это был их первый и последний раз. Их тела двигались в ритме, в котором слышалось все — злость, тоска, любовь, слезы, не сказанные слова. Намджун держал Джина крепко, вжимаясь в него с такой силой, будто мог бы срастись с его кожей. Это было больше, чем страсть. Это был голод, который копился годами. — Ты... мой, — выдохнул он, вдавливаясь глубже, пока Джин не задрожал под ним. Он чувствовал, как подкатывает. Тело инстинктивно напряглось, альфья природа рванулась наружу — необузданная, жаждущая закрепить то, что едва не утратил. Узел начал набухать, застревая внутри, и Джин резко вздрогнул, выгибаясь, почти шипя. Старый, знакомый страх сжался под ребрами. — Нет… — прошептал он, выгибаясь, будто пытаясь вырваться, сорвать из себя это. — Ты все еще… Джин чувствовал, как внутри все сжимается и разрывается одновременно. Узел набухал, наполняя каждую клетку тела тяжестью и огнем, словно горячий камень, вложенный в самое сердце. Он хотел вырваться, кричать, биться, отталкивать — но тело словно обманом подчинялось, цепляясь за альфу, который держал его крепко и безжалостно. Его дыхание сбивалось, едва он пытался делать вдох, и в груди разрасталась странная смесь боли и желания. Пульс бился в ушах, застилая разум туманом, заставляя забыть обо всем, кроме единственного — этого мгновения, этой близости. Внутренний голос взывал к гордости и страху — не сдаваться, не позволять себя завоевать, не открываться вновь. Но другое, более древнее и мощное чувство рвалось на свободу. Оно шептало ему, что альфа рядом — это не угроза, а обещание. — Нет... нет, Намджун, не смей... — прошипел он, дрожа, словно загнанный зверь. — Не делай этого, прошу! Узел нарастал, пульсировал, придавая акта невыносимую полноту. Он знал, что это — не просто плоть. Это — посев. Закладка жизни. Напоминание о том, что они когда-то уже потеряли. Намджун не ответил. Он только сжал его крепче, будто опасался, что Джин снова исчезнет — растворится в дымке боли и прошлого. Но он не исчез. Он зашипел, выгнувшись, ногтями расцарапывая спину Намджуна, хватаясь за любую возможность вырваться, отбросить, отменить. Боль разорвала живот, резкая, пульсирующая, как воспоминание. Щенки. Их кровь. Его вина. Его сломленное тело. — Ты… ты не имеешь права… — срывалось с губ, будто крик, будто рвущийся изнутри вой. — Я не делаю это ради них, — выдавил Намджун, голос срывался. — Ради нас. — Нет никаких нас! — захрипел Джин. — Есть только ты и твои инстинкты! И я, каждый раз предаю себя! Он рванулся еще, грубо, почти дико, и простонал — от боли, от внутреннего разрыва. Узел был уже внутри. Заперт. Никакой силы не хватило бы, чтобы вытащить его сейчас. И он все еще ненавидел себя за то, что когда-то хотел этого. Щенков. Будущее. Намджун, не отступая, прижался лбом к его виску, дыхание сбивалось. Он пытался вывернуться, ногти царапали плечи, колени упирались в бедра, причиняя боль, и себе, и Намджуну. Но альфа не отступал — не потому что хотел подчинить, а потому что знал: сейчас, если он отпустит, все рассыплется снова. Альфа, чувствуя сопротивление, не спешил. Его прикосновения менялись — с жесткости на нежность, с требовательности на заботу. Он шептал в шею омеги бессмысленные слова любви, словно молитву, клятву, что не причинит боли без причины. — Я хочу тебя, — произнес он глухо, сжав челюсть. — Если будут щенки — я буду рядом. Если нет — я все равно не уйду. Я остался. Видишь? Но тело Джина было глухо к словам. Оно отзывалось только на импульсы — на движение узла, заполнявшего его, замыкая связь. Альфа. Пара. Он зашипел, вцепился ногтями в плечи Намджуна, рванулся. Боль скрутила живот сильнее, и в груди что-то захрипело — не от обиды даже, а от ужаса. — Не смей… — сорвалось с его губ. — Не смей надеяться. — Прости, — прошептал он в шею омеги, прижимая его к себе всем телом. — Прости. Я не отпущу. Я не могу снова потерять тебя. Джин рычал, почти как зверь, но рыдание прорвалось в голосе. Он бился, пока не выдохся, пока сила не оставила его. Намджун прижался лбом к его виску, крепко обняв, и начал лизать старую метку на его шее — ту, что давно уже затянулась, но все еще пульсировала между ними воспоминанием. Джин закрыл глаза и позволил слезам катиться по щекам — из-за страха или боли, из-за невероятной полноты чувств, что переполняла его. Он чувствовал, как постепенно уходит напряжение, как тело расслабляется, а сердце бьется ровнее. Альфа снова начал лизать его шею — по-старому, медленно, тщательно, по месту, где когда-то сияла метка. В этом прикосновении не было притязания. Только — исступленная, тихая молитва. И тогда что-то оборвалось в Джине. Он вздрогнул, сжал зубы до скрежета… но позволил. Позволил себе не бороться. Не потому что простил. А потому что устал бояться. И когда узел окончательно сомкнулся внутри него, а сперма порциями заполняла его снова и снова, когда волна пульса прошла по их соединенным телам, Джин перестал плакать. Он просто лежал, вцепившись в Намджуна, дрожа от каждого прикосновения, пока альфа шептал снова и снова: — Я здесь. Я здесь. Я с тобой. Джин прижался еще ближе, позволяя этой тишине и страсти наполнить каждую пору своей души. — Дурак, — простонал Джин, закрывая глаза. — Ненавижу тебя… за то, как ты любишь. Он не сопротивлялся. Только тихо дышал, позволяя альфе остаться внутри, позволяя узлу удерживать его. Он разомкнул пальцы, спрятал коготки, позволил себе обнять в ответ. Позволил узлу остаться. Позволил себе почувствовать — впервые за много лет. Слез уже не было. Они высохли еще тогда, в ту ночь, когда он впервые держал на руках не ребенка — кровь. Теплую, липкую, наполняющую ладони вместо щенков. Он тогда долго не мог вымыть руки — как будто все еще пытался удержать их, всех, кого потерял. Это случилось в первые годы брака. Когда он еще надеялся. Когда тело не казалось врагом. Но оно предало. Он не смог выносить. Каждый раз, едва он узнавал — чудом, по странному изменению запаха или легкой боли в боку — все уже рушилось. Тело сбрасывало беременность так, будто само его нутро отторгало новую жизнь. Будто говорило: «Не тебе». Будто проклинало. Он долго никому об этом не рассказывал. Ни Намджуну, ни целителям. Только бабка которая его вырастила знала — старуха с туманными глазами и руками, пахнущими сушеной травой и огнем. Она помогала ему собирать кровь, чтобы та не вытекала на пол. Варила ему отвары, держала за плечи, когда его рвало на голодный желудок, и молчала, когда он сидел на полу с одеялом, обняв колени, и не дышал. Она не говорила «все будет хорошо». Знала, что не будет. Он тогда присягал себе: никогда больше. Ни беременности. Ни надежды. Ни боли. Ни взгляда в зеркало с ладонями на животе — пустом, бесплодном, проклятом. И теперь — узел. Тяжесть. Давление изнутри. Как предчувствие. Как угроза, что снова все начнется. Снова — и он останется один, со своей виной, со своей бесполезной маткой, с мертвой тишиной внутри. «Ты все еще хочешь щенков…» — прошептал он, почти с отвращением, потому что знал: Намджун не понимает. Не может понять. Он не был в его теле. Не держал в себе надежду, что раз за разом умирала быстрее, чем успевала прижиться. Но сейчас… было дыхание Намджуна. Было тепло между бедер. Была дрожь внутри. И — голос. Намджун гладил его, целовал, шептал глупости. Обещания, которые уже не нужны. Свет пробивался сквозь ставни бледными лучами, тонкими, как дыхание. Комната наполнялась запахом древесины и тепла — не огня, нет, — их тел, сплетенных ночью, тяжелых от напряжения, но теперь умиротворенных. Джин спал. Спокойно, глубоко. Редко когда он позволял себе такое. Щеки чуть порозовели, ресницы дрожали при каждом вдохе. Он казался моложе. Без маски, без слов, без яда. Намджун лежал рядом, одной рукой обвивая его за талию. Его ладонь двигалась медленно, почти невесомо, повторяя линию позвоночника, затем — по мягкой коже живота. Не давя. Не проникая. Просто присутствуя. Он чувствовал, как дыхание Джина убаюкивается под его пальцами. Все прошло. Узел давно исчез, и с ним ушло то отчаянное напряжение, что раздирало обоих. Теперь осталась только тяжесть смысла — и его прикосновения. Намджун наклонился и поцеловал живот Джина. Открыто. Нежно. Не вожделением, не требованием — а клятвой. — Ты не должен давать мне щенков, чтобы быть любимым, — прошептал он так тихо, что звук растворился в утре. Он чувствовал, как грудь Джина дрогнула под этим шепотом. Тот не проснулся — но, может быть, услышал. Или почувствовал сердцем. Намджун продолжал гладить его, не отрываясь, пока солнце медленно пробиралось внутрь, затопляя постель золотом. Все в нем кричало: остаться. Не убегать. Не затыкать боль действиями. Просто быть. С ним. Ближе к полудню Джин проснулся. Сначала — от холода, от пустоты рядом, от тянущей боли внизу живота. Тело отзывалось на ночь слишком живо: все ныло, казалось, даже дыхание отзывалось ломотой. Он слабо застонал, сжимая пальцы в простынях. Не резко — как от раны, что затянулась, но оставила след. Он не сразу открыл глаза. Горло пересохло. В ушах — легкий звон. Пульс тихо стучал в висках. Он повернулся на бок, поморщившись, и прижал ладонь к животу. Не из жалости к себе — скорее из бессознательного желания убедиться, что он цел, что все это… было. Было по-настоящему. И в этот момент дверь распахнулась. — Ты проснулся, — тихо сказал Намджун. Он вошел, не торопясь, с подносом, накрытым тканью. Нес его аккуратно, как когда-то держал Джина на руках — как нечто ценное, не для демонстрации, а для сохранения. Он поставил поднос перед омегой, чуть склонив голову. — Ты не обязан есть все, — голос был хриплым. — Но тебе нужно поесть хоть что-то. Я добавил мед в чай. Джин молча смотрел на него. Взгляд не обвиняющий — скорее, усталый. Глубоко усталый. Он сел, поморщившись, и подтянул колени к себе, словно оберегая ноющий живот. Намджун ждал. Не садился. Не прикасался. Только смотрел. — Ты… — начал Джин, но голос его сорвался. Он опустил взгляд, будто стыдился не того, что было, а того, что чувствовал сейчас: ту самую растерянность, с которой не сталкивался уже давно. — Я рядом, — сказал Намджун. Просто. Без нажима. — Не для того, чтобы просить. Чтобы быть. Если ты позволишь. Он снова присел, чуть в стороне, и молча разложил приборы. Чашка с чаем, горячий суп, теплый хлеб, немного фруктов. — У тебя снова болит? — тихо. Джин кивнул, едва заметно. — Это пройдет. Я... — он запнулся. — Я не хотел причинить тебе боль. Ни тогда, ни сейчас. — Ты не причинил, — наконец сказал Джин, сухо. — Это я… сам себя. Между ними повисла тишина. Но впервые — не смертельная. Не убийственная. Намджун подвинул чашку ближе. — Я не стану просить тебя простить. Просто… поешь. А потом я буду рядом, если тебе это нужно. И он остался сидеть. Не приближался, не трогал. Только ждал, позволяя Джину дышать, двигаться, чувствовать себя — впервые за долгое время — в безопасности. Он ел медленно. Не потому что не хотелось — скорее потому, что еда напоминала о нормальности, а к ней было страшно возвращаться. Как будто это "нормально" могло стереть ту ночь, сделать всё неважным. Намджун молчал. Просто сидел рядом, иногда подливая чай. Ни одного вопроса. Ни одного прикосновения. Только его теплое, тяжелое присутствие — как одеяло в зимнюю ночь. Когда Джин отодвинул поднос, между ними снова повисла тишина. Уже не неловкая, но напряженная — словно воздух сам чувствовал, что что-то вот-вот должно произойти. — Намджун, — Джин не смотрел на него. Только вцепился в край одеяла. Пальцы побелели. — Да? — Зачем ты держишь меня… после всего? Альфа поднял взгляд. Он уже знал, о чем будет речь — не о ночи, не об узле, не о боли. О годах. — Когда мы узнали, что я не могу… — голос дрогнул, — не могу выносить… Когда беременность срывалась едва я успевал поверить, что она есть… — Джин проглотил ком в горле. — Почему ты не выгнал меня тогда? — голос был сдавленным, как перед криком. — Почему не сказал, что я бесполезен? Почему просто… взял Чимина? Он посмотрел на Намджуна. Впервые — по-настоящему. Не из-за страха или желания быть прощенным, а чтобы увидеть, чтобы прочесть в его глазах правду, которую прятал все эти годы. — Почему ты… мучил меня? Заставлял смотреть, как ты счастлив с ним. Как он… носит твоих щенков. Как он светится от тебя, пока я... — Джин замолчал, губы дрожали, голос сломался. — Пока я умирал. По частям. В одиночку. Тишина, что повисла после этих слов, была как хрусталь на грани раскола. Намджун будто сжался. Взгляд его опустился. Не от стыда, а от того, что в груди все сжалось до боли. — Джин… — тихо. Почти молитвенно. — Ты думал, я справлюсь? Что это не разрушит меня? — Джин горько усмехнулся. — Или ты просто злился на меня? За то, что я не смог? Он ждал ответа. Но на самом деле — боялся его. Намджун поднял взгляд. Его лицо было тяжелым, словно он и сам тащил на плечах эти годы. Медленно он прошептал: — Я не взял Чимина вместо тебя. Он сел ближе. Осторожно, будто боялся, что Джин снова отшатнулся. — Я был зол… да. Я был растерян, напуган, опустошен. И я не знал, как быть с твоей болью. Я не знал, как тебя спасти, когда ты сам закрывался от меня все сильнее. А потом… потом Чимин оказался рядом. Он не заменил тебя. Он стал просто еще одной частью того, что держало меня на плаву, когда я терял тебя каждый день… — голос Намджуна дрогнул. — Но я клялся себе, что это только на время. Он выдохнул — будто признавался в грехе, который сам себе не простил. — Я думал… когда Чимин родит… я отдам их тебе. Щенков. Мы будем воспитывать их вместе. Как наших. — Он сжал кулаки, будто хотел стереть с себя ту вину, что не уходила годами. — А Чимина я собирался… отпустить. Позаботиться о нем, конечно, дать все, чтобы он ушел. Но не оставить рядом. Он поднял глаза. — Мне казалось, это будет… правильно. Что если ты не можешь дать мне детей, то я сам их принесу — чтобы отдать тебе. Чтобы ты снова улыбался. Чтобы снова стал тем, кем был до всей этой боли. Он замолчал, будто дальше говорить стало невозможно. Но, спустя миг, все же продолжил — тише, как будто сам себе признавался: — Когда щенки появились… ты начал исчезать. Уходил внутрь себя, все дальше. Ты не хотел даже взглянуть на них. Я пытался это понять. Сказал себе, что тебе больно. Что ты не можешь. Что это нормально. Но с каждым днем ты становился тенью. Призраком. И каждый раз, когда ты проходил мимо них… мимо меня… я чувствовал, как что-то в нас умирает. Он сглотнул. — Потом появился павильон омег. Ты почти всегда оставался там. Далеко. Молчаливый. Чужой. Пока Чимин восстанавливался после родов — я смотрел на тебя издалека и понимал, что теряю. Тебя как омегу — тебя как человека, которого я любил с первого дня, когда увидел тебя маленького миленького омежку, что тоже тянулся ко мне. Он провел ладонью по лицу. — Я потерял интерес к Чимину. Не мог больше быть с ним. Только с детьми. Только с ними. Потому что… только через них я еще чувствовал, что что-то осталось. Хоть что-то настоящее. Хотя и это оказалось обманом. Он снова взглянул на Джина. — Но я все равно продолжал надеяться, что однажды ты обернешься. Посмотришь на меня. Простишь… хотя бы немного. Джин вздрогнул. Словно слова Намджуна больно резанули по старому шву. Он резко отвел взгляд, стиснув зубы. Лицо побелело. Он прижал руку к животу, но не как после боли — как будто защищаясь. И в этом жесте было все: страх, вина, злость… и любовь, вырванная с корнем. — А я думал, ты нашел в нем то, чего тебе не хватало во мне, — прошептал он, почти беззвучно. — Думал, что он дал тебе все, что я не смог. Щенков. Спокойствие. Будущее. Голос дрогнул, но слез не было. — Ты не знал, — он покачал головой, — ты никогда не знал, что я каждый раз молился, чтобы хоть один из них остался… чтобы хоть одному щенку я смог подарить жизнь… а потом снова — кровь, боль, пустота. Он сжал простыню в кулаке. — Ты не знал, как я ненавидел себя за то, что не мог быть папой твоих детей. Что не мог быть тем, кто достоин твоего имени. Намджун не ответил сразу. Только медленно поднялся с кровати и опустился перед ним на колени. Его ладони легли на бедра Джина — осторожно, с таким благоговением, будто он боялся, что прикосновение ранит сильнее слов. — Прости меня, — выдохнул он, глядя снизу вверх. — За все, Джин. За все те годы, когда я не видел, как тебе больно. Когда думал, что знаю, что тебе нужно… но не слушал. Не слышал. Когда делал то, что казалось правильным, но убивал нас обоих. Омега не отреагировал. Его тело чуть дрожало. Он прижимал ладони к животу, будто то, что когда-то было потеряно, все еще болело внутри. Намджун взял одну из его рук в свою и приложил к своей щеке. — Я не просил у тебя щенков. Никогда. Я просил, чтобы ты остался. А потом — сам отдал тебя тьме. Не Чимин, не дети. Я. Он закрыл глаза на секунду. — Я не прощал себя все это время. Не за измену. Не за то, что не ушел. А за то, что не держал тебя крепче. Что отпустил, когда ты нуждался во мне больше всего. Джин всхлипнул — едва слышно. Слеза не скатилась, но дыхание дрогнуло, вырвалось рывком, будто тело больше не могло сдерживать боль. Намджун продолжал, прижимаясь губами к его пальцам: — Прости меня, Джин. За то, что я тебя потерял. За то, что не уберег. За то, что отдал тебя одиночеству, хотя должен был стать твоим домом. Он медленно подался вперед, прижался лбом к его животу — теперь уже не как обет, не как покаяние, а как молитва. — Ты не должен давать мне щенков, чтобы быть любимым. Ты не должен страдать, чтобы быть нужным. Ты… ты просто есть. И ты — все. Джин закрыл глаза. Он все еще дрожал. Но ладонь уже легла на волосы Намджуна — робко, неуверенно, но не оттолкнула. — Я… — голос Джина дрогнул, и он машинально сжал волосы Намджуна, будто утонул бы, если отпустил. — Я так долго молчал… Что уже забыл, как это — говорить. Намджун не двигался. Только теплое дыхание касалось кожи сквозь ткань халата, а его ладони все так же держали Джина — крепко, но не требовательно. — Я ненавидел себя, — продолжил омега глухо. — Когда ты привел его. Когда я услышал, как он смеется в твоей спальне. Как ты говорил ему те слова, которые раньше были моими. Я… я каждый день умирал. Но не мог уйти. Потому что тогда бы точно умер. Намджун прижался к его животу крепче. Не от страсти — от боли. — Я знаю, — прошептал он. — И все это… не должно было быть твоей участью. Я был трусом, Джин. Все это время. Джин вдруг наклонился вперед. Его лоб коснулся макушки Намджуна, и он закрыл глаза, позволив себе этот хрупкий жест. — Я хотел умереть. Когда они уходили. Один за другим. Когда я не мог удержать никого внутри себя. Я… думал, что Луна прокляла меня за что-то, чего я даже не помню. А ты… ты стоял рядом и был так спокоен, будто ничего не произошло. Он вздрогнул. — Тогда я подумал, что ты меня больше не любишь. Что ты видишь во мне просто бракованного омегу. Пустую оболочку. И начал исчезать сам. Намджун поднял голову, их взгляды встретились. В глазах Джина больше не было упрека. Только усталость. Смертельная, прожитая, вытертая до костей. — Я не переставал тебя любить, — выдохнул Намджун. — Я просто… не знал, как быть с тобой, когда ты перестал верить, что тебя можно любить. Молчание. Долгое, тихое, вязкое, как мед. И в нем Джин вдруг наклонился и коснулся лба Намджуна губами. — Не отпускай меня больше, — шепнул он. — Даже если я снова исчезну. Намджун поднялся с колен и обнял его. Осторожно, как треснувшую статуэтку. Целовал в висок, в щеку, в линию подбородка, сдерживая дрожь, которая давно стала молитвой. И Джин не отстранился. Он только прижался к нему, как к стене, которая наконец-то перестала быть тенью, а снова стала домом. Они сидели, почти не двигаясь. Только дыхание, сбившееся у обоих, и осторожные прикосновения — неуверенные, будто впервые. Намджун провел рукой по плечам Джина, скользнул ниже, к поясу халата. Ладонь остановилась. — Можно?.. — спросил, не отводя взгляда. Джин молча кивнул. Он позволил Намджуну распахнуть ткань. Под ней — хрупкое, все еще напряженное тело. Кожа чуть влажная от волнения, грудная клетка ходит в быстром ритме. Джин обхватил себя руками, будто стеснялся собственной уязвимости. — Все хорошо, — шепчет Намджун и склоняется ниже, целуя дрожащую кожу под ключицей. — Я никуда не спешу. Только ты решаешь, куда мы идем. Он осторожно раздвинул полы халата шире, опускаясь на колени перед Джином. С каждой секундой движения его становились все медленнее, тише, будто он боялся спугнуть доверие. Намджун скользнул пальцами по обнаженной коже бедра, тепло, уверенно. Джин не отстранился. Лишь дрожал едва заметно, как в первый раз, когда открываешься тому, кто может либо разрушить, либо спасти. Он раздвинул ноги, позволяя Намджуну опуститься еще ближе, между ними. Его дыхание касалось чувствительной кожи — горячее, влажное. Он не спешил. Прежде всего — выучить заново, наизусть, все, что потерял. Губы коснулись сначала низ живота, потом чуть ниже, в основании паха. Джин вздрогнул — не от страха, от накопившегося напряжения. Намджун ласкал внутреннюю сторону бедра, проводя языком по каждой впадинке, каждым штрихом будто извиняясь за годы боли. — Я помню, как ты пах, — выдохнул он. — Как твоя кожа нагревалась, когда ты хотел меня. А я был слеп. Глупо думал, что любовь можно заменить теплом чужого тела. Он выдохнул прямо в пах омеги — Джин сжал простыню. Намджун мягко провел языком по чувствительному складку, осторожно, как будто боялся сделать больно. Его язык двигался медленно, плотно, от основания и выше. Джин тихо застонал — сдержанно, будто стыдился звука, но не мог уже молчать. Намджун снова провел языком, чуть смелее — от влажной дырочки до самого верха, где мягко прижался к маленькому члену омеги. Сначала осторожно, потом скользнул к сочащейся дырочке, обводя вход, погрузился глубже, сильнее. Джин захрипел, сдавленно, и выгнулся навстречу, обхватывая голову альфы дрожащими пальцами. — Намджун… — голос его дрожал, ломался. — Не… не могу… — Можешь, — шепчет он между ласками. — Можешь чувствовать, можешь быть любимым. Он снова погружается в его вкус, чувствуя, как тело Джина медленно тает, отзывается. Его язык скользит внутрь, осторожно, но глубоко. Джин вскрикивает, запрокидывая голову, бедра дрожат от близости. Его ноги сжимаются вокруг плеч Намджуна — не отталкивая, а прося больше. Намджун чередует движения: то широким, тягучим языком, то игривыми кругами по чувствительной точке, вслушиваясь в дыхание Джина, в каждый его стон, каждый всхлип, будто дирижирует болью, превращая ее в наслаждение. И когда тело Джина сжимается в судороге, он не прерывается — дает ему дойти до края, за грань, дает кончить. Омега стонет его имя, раз за разом, будто молитву. А Намджун остается с ним — держит, целует, вылизывает последние отклики, пока тот не замирает, откидываясь на подушки, с дрожащими руками и красными искусанными губами. Он медленно поднимается и целует Джина в лоб. — Я люблю тебя, — говорит он наконец. — И больше не хочу терять. Джин тяжело дышал, все еще лежа распластанным на простынях, будто тело не вернулось до конца из глубины, куда погрузило его желание. Щеки горели. Грудь вздымалась, влажная от пота и слез. Он не мог говорить. Только смотрел — вниз, туда, где Намджун все еще стоял на коленях, опустив голову, будто ждал дозволения. Никакой настойчивости. Ни малейшей тени силы. Только... ожидание. Молчаливая мольба быть рядом. И тогда Джин поднял руку. Небрежный жест — но дрожащий, хрупкий, как первый лепесток весны после долгой зимы. Намджун сразу понял. Осторожно поднялся, и Джин, не дожидаясь, сам приподнялся навстречу. Руки сомкнулись вокруг шеи альфы. Щека скользнула к его ключице, прижимаясь — не как к любовнику, как к мужу, как к дому. — Я боюсь, — прошептал он, зарываясь носом в его кожу. — Я знаю, — ответил Намджун, обнимая крепче. — Но я здесь. Не уйду. Тепло тел альфы и омеги, когда они вновь сошлись, было не раскаленным — нет, оно было глубоким, как жар в очаге, за которым заботливо следят. Их тела нашли друг друга с удивительной легкостью. Как будто помнили, несмотря на время, несмотря на раны. Намджун устроил Джина у себя на груди, пальцы его неспешно гладили по спине, по волосам, словно бы заново учили касаться того, кого едва не разрушили. — Тебе не нужно делать ничего, — шептал он в висок. — Ни сейчас, ни потом. Я просто хочу быть рядом. И Джин позволил себе не отвечать. Только дышать. Только лежать на груди того, кто когда-то причинил ему столько боли. И кто сейчас впервые по-настоящему держал его — не ради роли, не ради потомства, не ради долга. А ради него самого. Горькие слезы скатились по щеке, но Джин не вытер их. Он впервые не стыдился. Не прятался. Его дрожь утихала — медленно, неохотно, но утихала. Потому что впервые за долгое время страх отступал, а рядом билось сердце, в которое он когда-то так беззаветно верил. И, быть может, сможет поверить снова. **** Юнги проснулся от тишины. Такой, что не давила, не звенела тревогой в ушах, а просто… была. Мягкая. Просторная. Чужая и родная одновременно. Он медленно открыл глаза — и его дыхание запнулось. Хосок спал на его груди. Щека прижата к его коже, рука сжата в тонкую складку рубашки, которую Юнги так и не снял. Будто боялся позволить себе слишком много. Будто все, что случилось вчера — мягкие поцелуи, объятия, долгожданное тепло — было слишком хрупким, чтобы растратить его за один вечер. Хосок спал спокойно, как спят только те, кому больше незачем бежать. Его ресницы дрожали во сне, губы чуть приоткрыты, дыхание теплым ветром скользило по ребрам Юнги. Он обнял его крепче, медленно, сдерживая себя, чтобы не задрожать от счастья. Он выдохнул в его волосы. — Ты со мной… — шепчет. — Наконец-то. Юнги провел пальцами по позвоночнику Хосока, нащупывая знакомую линию шеи, место что он присмотрел давно, где скоро расцветет его метка. Где будет его запах. Его прикосновение. Он закрыл глаза на мгновение — сердце стучало слишком громко. Совсем скоро он пройдет ритуал. Он сможет, наконец, прикоснуться к нему как альфа к своему омеге. Коснуться не только сердцем, но и телом. Он поставит свою метку, и весь мир будет знать, что этот омега — его. Но сейчас… Сейчас Хосок спал на его груди, сжимая ладонью его рубашку, и этого было достаточно. Юнги целовал его волосы, лоб, висок, дыхание сбивалось от нежности. — Я скучал по тебе, — почти шепот. — Ты не представляешь как. Омега вздрогнул во сне и прижался крепче, как будто услышал его даже в дреме. Юнги улыбнулся. Он не двинется. Не сдвинется ни на миллиметр. Пусть утро идет мимо, пусть часы стираются в забвении — он будет держать Хосока, пока тот не откроет глаза. И даже потом — не отпустит. Хосок вздрогнул. Грудь под щекой — теплая, живой ритм сердца под ухом. Он резко распахнул глаза, резко выпрямился, сердце колотилось в горле. И сразу — взгляд. Глубокий, встревоженный, любимый. Юнги. Он сидел, чуть приподнявшись на локтях, глядя на него с таким трепетом, будто боялся спугнуть, будто сам не до конца верил, что все это по-настоящему. — Все хорошо, — прошептал он, не успев сказать больше. Хосок набросился на него. В буквальном смысле. Швырнул себя в его объятия с таким отчаянием, с такой силой, что Юнги едва удержался на кровати. Хосок обвил его бедра ногами, прижался грудью к его груди, руками обнял за шею и просто зарывался лицом в кожу. — Это не сон… — сорвалось с губ. — Скажи, что это не сон. — Не сон, — Юнги гладил его по спине. — Я здесь. Я с тобой. Хосок выдохнул — и будто сорвался с цепи. Он покрывал поцелуями все лицо своего альфы: щеки, лоб, подбородок. Шептал что-то несвязное сквозь горячее дыхание. Потом наклонился к шее, к чувствительной коже под ухом, прижимаясь губами и щекой, вдыхая его запах. — Мой… ты мой, — прорывалось сквозь трепет. — Я тебя чувствую… чувствую… Юнги крепче обнял его, сдерживая рвущийся жар внутри. Его руки гладили по спине, по талии, осторожно, будто прикасался к хрупкому чуду. Хосок дрожал — но не от страха. От переполненности. От того, что больше не нужно сдерживаться, не нужно прятаться. Юнги поймал его губы, жадно, мягко, будто утоляя жажду, накопившуюся за долгие дни одиночества. И шептал между поцелуями: — Я скучал. Моя Луна. Никогда больше… — Никогда, — выдохнул Хосок, заползая еще ближе, прижимаясь так, будто хотел раствориться в нем. Юнги откинулся на подушки, позволяя Хосоку устроиться сверху. Тот все еще дрожал — от избытка, от невозможности поверить, что можно вот так: дышать вместе, целовать, не оглядываясь. Мин обвил его руками за спину и медленно провел ладонью вниз, по линии лопаток, затем по талии — не спеша, будто запоминая. Хосок выгнулся в его руках, прикрыл глаза. Его бедра мягко охватили талию Юнги, дыхание сбивалось от малейшего прикосновения. — Ты дрожишь, — тихо сказал альфа, уткнувшись лбом в его плечо. — Я не могу иначе, — признался Чон. Его губы чуть коснулись его щеки, потом медленно скользнули к шее. — Ты пахнешь мной. А я с ума схожу от тебя. Он поцеловал выемку между ключицами, медленно, с благоговением. Еще и еще раз. Юнги застонал негромко, почти сдержанно, и сильнее прижал его к себе. Хосок ощущал, как учащается биение его сердца, как напряжены его руки, как бедра едва сдерживают отклик. Но они оба знали: нельзя. Пока нельзя. — Еще немного. — прошептал Юнги в его волосы. Хосок приподнялся, взглянул в глаза, задыхаясь. В его взгляде не было страха. Только любовь. И это странное, неизбежное: принадлежность. — Я хочу тебя, — сказал он прямо. — Но нужно подождать. Так что давай мы... хотя бы так. И его ладони медленно скользнули по груди Юнги, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань рубашки. Он задержался на пуговицах, потом неуверенно, с трепетом начал их расстегивать одну за другой, будто совершал священное действие. Мин не мешал — только наблюдал за ним, тяжело дыша, позволяя снять с него последний барьер. Омега расстегнул последнюю пуговицу и, улыбаясь, скользнул ладонями по груди Юнги. Склонился, коснулся губами ключицы. Все в нем говорило: "Я твой, я не боюсь быть к тебе ближе." Но в следующую секунду мир перевернулся. Юнги резко поднялся, сжал его запястья, не больно, но твердо, и взгляд стал другим — потемневшим, пронзительно голодным. Как будто вся сдержанность, вся выдержка, что он копил долгие месяцы, рухнула за один вдох. — Хосок… — выдох сорвался хрипом. — Не искушай меня. Не сейчас… я… Он осекся, вглядываясь в его лицо. И в следующую секунду опрокинул омегу на спину, зарываясь губами в его шею, туда, где пульс бился чаще. — Я мечтал об этом. Мечтал вылизать тебя до дрожи, до слез, до мольбы... — его голос стал глуже, срывался, будто внутри все горело. — Я хочу оставить на тебе свою метку, Моя Луна. Так сильно, что это уже почти больно. Омега задохнулся под ним, выгнулся, сам подставляя шею — не от страха, от полной, абсолютной доверчивой готовности. Но клыки Юнги все еще не коснулись кожи. Он выпрямился над ним, тяжело дыша, и сжал кулаки, будто борясь с чем-то первобытным внутри. — Не сейчас, — выдохнул он глухо. — Я... не могу. Хосок приподнялся на локтях, пытаясь понять, но Юнги уже отстранился, опустил взгляд. — Если я сейчас поставлю метку… без ритуала… — голос его дрогнул. — Я причиню тебе боль. Не такую, что ты забудешь через минуту. Настоящую. Это будет грязным, рваным, не таким, как ты заслуживаешь. Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него свое желание. — Я ждал тебя слишком долго. Но… не ради одного срыва. Я хочу, чтобы ты знал — ты мой. Но не через инстинкты. А через выбор. Через нас. Он снова склонился к нему, но не для поцелуя — прижался лбом к его животу, замер, как будто только этот холодный самоконтроль удерживал его на краю. — Прости. Я сорвался. Но я выдержу. Ради тебя. Пальцы Хосока медленно зарылись в темные пряди. Он молчал, глядя вниз, туда, где Юнги дрожал от собственной сдержанности, сгорбившись над ним, будто стыдился самого себя. — Глупый, — прошептал Хосок с улыбкой, такой нежной, что она едва ощущалась в воздухе. — Ты не причинил мне боли. И не сорвался. Ты просто любишь меня слишком сильно. Юнги в ответ только сильнее вжался в его живот, пряча лицо, будто боялся взглянуть в глаза. Хосок провел ладонями по его голове, за ушами, вниз по шее, ощущая, как кожа под пальцами горячится от напряжения. Он знал, чего хочет его альфа. Знал, как горит внутри зов, как тяжело сдерживать себя, когда перед тобой твой омега, готовый, раскрытый, родной. — Я сам… — он сглотнул, голос дрогнул. — Я сам виноват. Я… знал, как это может быть опасно. Для меня. Без ритуала. Но я так соскучился, Юнги. Я просто хотел быть с тобой. Без страха. Хотя бы немного. Он вздохнул, а потом мягко потянул его за волосы, чтобы Юнги взглянул на него. — Единственное, что я могу тебе сейчас позволить отдать… — он перевел дыхание, обнажил тонкую шею, запрокинул голову, оголяя пульс. — Это мою кожу. Позволить тебе ее запомнить. Юнги замер, словно не веря. Его глаза расширились, и в следующую секунду он уже касался губами изгиба шеи. Осторожно. С трепетом. Каждое движение было медленным, насыщенным внутренней тоской и желанием. Хосок зажмурился, подставляя шею, дрожал, что накатывал с каждой новой волной поцелуев и языка. Он чувствовал, как Юнги метит его невидимо, по-своему, как если бы говорил: "Ты мой, но я дождусь." Он чувствовал, как губы альфы двигаются по его коже — медленно, сдержанно, почти бережно. Там был голод, и нетерпение, и трепет. Как будто Юнги знал: этот жест важнее тысячи слов, что он запечатывает в себе нечто сакральное. Хосок не шелохнулся. Он гладил своего альфу. Он дышал чуть тише, позволяя Мину вбирать его запах, насыщать себя, успокаиваться. С каждым выдохом, с каждым долгим облизыванием его шеи воздух становился другим — теплым, насыщенным. Сплелись их запахи, будто впервые за долгое время дом обрел форму. Пахло Юнги — его лесом, сырой древесиной, травами, ночным воздухом. Пахло им, как пахнет спина, только что укрытая чьим-то плащом. А затем — пахло Хосоком: чем-то тонким, сладким и острым, как свет за облаками. Их ароматы переплелись, стали одним целым. Альфа дышал у его шеи, будто пытался утонуть в этом запахе. Его ладони легли на бока своей Луны, не двигаясь — просто чтобы держаться. Просто быть рядом. Он опустился ниже, накрыл собой омегу — не давя, но с такой необходимой тяжестью, будто его собственное тело искало якорь. Хосок слегка вздрогнул под ним, но не от страха — от ощущения, что да, это все по-настоящему. Он распахнулся навстречу этому весу, этим объятиям, обвив Юнги ногами и прижимаясь крепче, впуская в себя его сдержанную жажду. Горячее тело альфы укрыло его, как одеяло. Ладони Юнги чуть дрожали, когда скользнули выше — по ребрам, по груди — будто выучивали заново едва знакомую географию. Хосок провел пальцами по его спине, ощутив, как напряжен каждый мускул, как сдерживает себя любимый. Он запустил пальцы в черные волосы, притянул Юнги ближе, щекой к виску, выдохнул в них шепотом: — Я твой. Даже если пока без метки. Все равно — твой. Юнги тихо застонал, почти беззвучно, и снова прижался губами к его шее. Там, где бился пульс. Где его место. Успокаивал и себя, и Хосока. Их дыхание сливалось, растворяясь в тишине, что была слишком насыщенной, чтобы называться покоем. Хосок прижал его крепче бедрами, словно боялся, что Юнги исчезнет, стоит отпустить хоть на миг. Но тот не исчезал. Он был здесь. Прямо сейчас. Всей кожей, всем сердцем. И все, что они чувствовали, медленно заполняло комнату — без слов, без времени, только они двое.