Манифест QR714

Будь у Нормана моральные силы ненавидеть Доху за невыносимый климат и радикальность абсолютной монархии, он бы раздражённо вздыхал, резал взглядом представителя катарских спецслужб и плевался пассивной агрессией, накопившейся за формальностями, в непросохших после алко-наркотрипа дипломатов. Но сил нет. Мельком смотря на себя в зеркало, ибо разглядывать свой образ детально будет невыносимой пыткой, заставляющей разочароваться в себе как человеке, он чувствует себя тем пустым зиплоком из-под западноевропейского кокаина, что он достал у бывшего калифорнийского военного, занимающегося контрабандой в Катаре. Бывший солдат познал жизнь без войны и продления контракта, по итогу разочаровавшись в ней, — это частая практика. Это грязная жизнь, где обычное гражданское бытие кажется чуждым и пресным; и в него тебя, умеющего только бороться за кровь и проливать чужую, насильно запихивают в самый центр, предварительно сломав конечности. Разбирайся сам. Четверть приживается и учится жить, ещё четверть спивается и уходит в деструктивный образ жизни, остальная половина становится маргиналами и сумасшедшими чудовищами с ПТСР, которых показывают в соцсетях с подписью: «До чего доводит людей наша армия». Джон Уилсон не оказался подавляющим меньшинством и стал заложником азарта, танцующего фокстрот по венам, — чувства мнимой власти. Престиж и элитный жилкомплекс в Дохе, но кокаин разбавлен лидокаином, крахмалом и даже амфетамином. Дело закрыто, допрос проведён, шарашкина контора прикрыта, отчёт написан — три дня отдыха, и Норман сможет почувствовать приятную ноябрьскую прохладу Вашингтона, заставляющую лицо покрываться румянцем. Это тебе не пересохшие и будто треснувшие от здешней жары лёгкие, которые накаляются каждый раз, стоит сделать вдох. Эти три дня планируются провестись в процессе нескончаемого гниения в номере отеля. Никаких обедов и ужинов со шведским столом, никаких спортзалов или, не дай Господь, вылазки по местным блистающим до приступов эпилепсии ночным заведениям. Просто общество холодной подушки и невыносимого, но вечно сопутствующего мыслительного процесса, который со временем также начинает терять собственную пригодность. Планы звучали реалистично ровно до звонка в два ночи от начальства, которое оповестило об утечке. Группа анонимных террористов обсуждает на приватном форуме закладку взрывчаток в вузах и мерии Балтимора. Помимо этого, готовится атака с применением антракса. Сомневаться в ложности тревоги почти бессмысленно, когда приходит отчёт от айтишника — эти люди имеют криминальное и военное прошлое, и оставленные файлы подтверждают их серьёзность и подготовленность к операции. Подозреваемые лица скрыты где-то в Балтиморе, на поиск уйдёт не меньше пяти часов. — Лети в Вашингтон, оттуда на машине тебя встретят. Мы закроем небо над Балтимором, все учебные заведения, мэрию и оставим работать только один полицейский отдел. — Возможно, следует эвакуировать людей, живущих рядом с их целями. — На всю операцию уйдёт много времени. Мы не знаем их следующего шага, так что не можем быть уверенными, успеем ли. Бери билет и дуй в Вашингтон, мне нужен детальный психологический портрет террористов и человек, который сможет с ними говорить. Элайджа тоже будет на этом рейсе. Норман осекается. — Не на военном самолёте? Так было бы быстрее, чем четырнадцать с половиной часов лететь на Boeing 777. — Мы не будем наводишь суматоху. Сделаем всё тихо, без внезапно прилетевшего на военный аэродром Нормана Джейдена, который, вообще-то, только-только брал участие в раскрытии дела по контрабанде. И, конечно, без руководителя департамента оборонных инноваций при Министерстве обороны, который отказывается давать комментарии. Джейк всегда злится, когда Норман тактично указывает на более продуктивный вариант. Норману, к сожалению, спорить нельзя. — Принято. — Я куплю тебе билет на первый рейс в Вашингтон, это в семь двадцать утра. До твоего прилёта жду поведенческий анализ. Смотря на часы, Норман понимает, что возможности заснуть уже нет. — До связи. Глаза слегка пекут и кажутся свинцовыми, но ничего страшного: никто не заметит, что стеклянные с полопавшимися капиллярами глаза Нормана станут ещё безнадёжнее. Максимум люди мысленно подметят плохо выглаженный костюм серого цвета, единственный в божеском состоянии, и который не будет стыдно надеть в салон бизнес-класса катарских авиалиний. Собственная удушающая пустота, давящая в черепной коробке и периодически заставляющая вспомнить о том, что он, вообще-то, тоже человек с маленькой буквы, напоминает о себе в очень редкие моменты. Примерно сейчас, когда на мыслительный процесс почти не остаётся сил — в бизнес-лаунже за двадцать минут до посадки. Давай, заглуши помутнение рассудка лёгкой степени двумя чашками айс-американо и выкуренной сигаретой, привезённой из Сингапура твоим знакомым-бихевиористом, это ведь так поможет собрать себя по частям, когда от собственной личности ни гроша не осталось. Ни воспоминаний, ни людей. У тебя нет ничего и никого, кто бы мог стать стимулом обрести что-то своё в себе, а не впитывать чужую девиацию, смаковать, разделывать и выпускать обратно, подавая заключения о том, что убийца питал глубокую обиду на своего отца за нанесённую психотравму физическим и эмоциональным насилием, — и тем самым решил начать испытывать чужих папаш. Люди расслабленно сидят на велюровых диванах и креслах: кто-то работает, кто-то молчаливо доедает свой ранний ланч, а кто-то не менее удивленно разглядывает столь высокопоставленную фигуру в виде Элайджи Камски, который расслабленно сидит на кресле вдали от Нормана и занят работой — обстановка позволяет ощутить на себе спокойствие. Главная проблема в том, что спокойствие Нормана абсолютно болезненно и совершенно не напоминает нужную перегрузку. В спокойствии Нормана каждый нейрон заполняется визуализацией потенциальных чудовищных событий в Балтиморе. Не думай сейчас, пресекает мысль на корню Норман. Будет о чём поразмышлять целых четырнадцать часов. В действительности же Норман, проходя по рукаву самолёта и занимая своё место в бизнес-классе, мысленно молится на абы-какой сон, главное, чтобы без кошмаров. Трёх часов хватит вполне, и потом его ждёт привычная ответственность в виде работы. Широкое сиденье, что раскладывается в полноценную односпальную кровать, даёт все шансы на задуманное. Улыбающаяся стюардесса, шикарная блондинка в приятной униформе, кивает на просьбу принести стакан коньяка. Полёт ещё даже не начался, суетливые пассажиры толкают друг друга в попытке пройти и разместить свою ручную кладь на верхнюю полку. Хоть где-то всё стабильно. Стабильность в виде беспричинной суеты. Некоторые люди позволяют себе бесцеремонно подойти к другому весьма знаменитому человеку на борту и начать осыпать вопросами Элайджу Камски, однако бортпроводники тактично указывают подобным героям вернуться на своё место. Перспектива быть задержанным и никуда не улететь не кажется достойной платой за отнимание времени у руководителя оборонных инноваций. — Ваш коньяк, — говорит стюардесса. Норман прищуривается и видит бейдж на её бордовой кофте. Хлоя Хирш. Норман не страдает алкогольной зависимостью, хотя именно так можно и подумать, если смотреть со стороны: неприметный внешне мужчина, возможно, имеющий кризис среднего возраста, без кольца на безымянном пальце и без ручной клади пьёт с гранёного стакана янтарную жидкость, развалившись в комфортном сидении. С момента, как он зашёл в салон, прошло две минуты. Точно отчаянный алкоголик, которого выключит уже на взлёте. Было бы здорово. — Вот это да, ну вы молодец. Я, пожалуй, себе тоже закажу. На счастливую дорожку. Боковым зрением он замечает, что к нему кто-то подсел. Лениво обернувшись, справа от него сидит и улыбается мужчина его возраста, более видный: вытянутый, явно отдохнувший. Длинные тонкие губы, острые скулы и россыпь родинок на слегка загоревшем в этом пекле лице — приятный внешне молодой человек. Из аккуратного внешнего вида (льняная рубашка с рукавами в три четверти и расстёгнутыми верхними пуговицами; выглаженные брюки чёрного цвета) явно выделяется пластиковые или металлические (Норман не может визуально определить материал) протезы. Обе руки заменены на весьма качественную эмуляцию конечности тёмно-серых цветов. — Здравствуйте, — кивает Норман и перестаёт изучать внешний вид соседа, показывая тем самым собственную незаинтересованность. Тяжело работать, когда расстояние между сидением Нормана и соседом составляет жалкие несколько сантиметров. Большая благодарность людям Джека за столь комфортное место. Мысленно остаётся только петь оды вселенной, ибо сосед ясно понимает намёк: молча заказывает себе джек с колой и начинает разглядывать проходящих мимо людей. Написав короткое «в самолёте» Джеку, Норман делает большой глоток, допивая залпом содержимое стакана. Перед тем, как прикрыть глаза и откинуть голову, он замечает, что его сосед поступает аналогично. — Судя по вашему утомлённому виду, вы здесь не отдыхали, — аккуратно начинает мужчина с кучей родинок. Зря надеялся на полёт без болтовни. Он может просто игнорировать и пытаться заснуть, надеть наушники с шумоподавлением и проснуться, когда стюардесса будет раздавать шикарную еду с моет шандоном, потом поработать, но тем самым он испортит себе и соседу целых четырнадцать с половиной часов жизни. Стоит ответить и тактично сгладить углы, показывая, что он не заядлый любитель разговоров. Норман привык говорить больше четырёх слов, только если дело идёт о его работе с коллегами. Вынужденная мера. — В Дохе, по-вашему, процветает туризм? Для такого существует Дубай. Здесь же делать нечего, кроме как прохлаждаться в отелях и смотреть на красивые здания, нелепо высаженные одно за другим. Когда незнакомец улыбается, возникает ощущение, будто над Норманом скорее насмехаются. Стюарды и стюардессы начинают свой инструктаж по безопасности на самолёте, и само судно начинает своё движение. — Ну почему же? Если бы я путешествовал, предпочёл бы провести не все четырнадцать дней в Дубае, а разбить поездку на разные места. Так многие поступают. Впрочем, я думаю, нам обоим чуждо понятие путешествия не по работе. Норман поворачивается корпусом к мужчине и вновь бегло проходится по нему глазами: крепкое телосложение, внешнее спокойствие и мерное дыхание. Норман всего секундно переводит взор на искусственные руки и отводит взгляд, дабы не смущать соседа, но его ловят и говорят непринуждённо: — Я бывший военный. Недавно открыли с братом своё дело по недвижимости, хорошо поднялись. Норман понимающе кивает. От него ожидают ответной исповеди? — А я синхронный переводчик с арабского, русского и немецкого. — Ух ты, — он вскидывает брови. — Нервная работа. — Не прям. Мне подходит. Самолёт выезжает на взлётную полосу. — Да-а, — сосед протягивает буквы. — Вы действительно напоминаете мне стереотипного синхронного переводчика: немногословны в жизни, внешняя отстранённость, желание быть незамеченным. Внешнее желание. Что внутри вас происходит — даже вы не знаете, — он жмёт плечами. — Могу только предположить, что вы хотите понимания того же уровня, как вы понимаете арабскую, русскую или немецкую речь. Но у вас такой роскоши нет в жизни. Вы бы даже, будучи уставшим, не отвечали с толикой пассивной агрессии, не в вашем стиле. Голова пульсирует то ли от столь наглых слов, то ли от давления при взлёте самолёта — в любом случае разум Нормана разгерметизирован. В иллюминаторе, который он едва может разглядеть у человека справа, пейзаж меняется ежесекундно: самолёт набирает высоту, проскальзывает сквозь стеклянные постмодернистские высотки, сменяющиеся одна за другой. — Меня таким не подкупишь, — выдавливает из себя улыбку Норман, смотря на соседа. — Простите, профдеформация. Иногда сложно держать язык за зубами. — Профдеформация у частного предпринимателя? Гул двигателей дрелит по ушам, что немного закладывают. Если бы не вёл бессмысленную беседу, надел бы наушники и включил режим шумоподавления. — Мы должны понимать, с какими людьми имеем дело, — он жмёт плечами и прекращает разговор на несколько минут, за которые табличка «пристегнуть ремни» тухнет. Через пятнадцать минут начнётся раздача еды. — Меня зовут Ричард Стерн, — он протягивает ладонь Норману. — Норман. Джейден, — бегло добавляет и автоматически пожимает руку. Жест рукопожатия всегда казался Норману не только формальным приветствием или оглашением проведённой сделки, но и попыткой понять чужой нрав. Кто-то тянет на себя руки, кто-то лишь пассивно прикасается к ладони, а кто-то сжимает и поглаживает большим пальцем кожу на ней. Движения холодной металлической ладони Ричарда оказались спокойней, чем он думал. Совершенно ненавязчивые.