моё сердце бьётся в твоих цветах

— С каким цветом я у тебя ассоциируюсь? — спрашивает Николас одним уютным вечером, удобно устроившись под боком Ыйджу. Его глаза всё так же прикованы к ноутбуку, на экране которого Хаул аккуратно ведёт Софи к цветочному полю. Они видели этот момент тысячу раз, не меньше, но это первый раз, когда Нико ни с того ни с сего решил поболтать во время трогательной сцены. — А? — с ноткой удивления отзывается Ыйджу. — Цвет. Какой приходит в голову, когда ты думаешь обо мне? — Вот так внезапно? — Просто стало интересно, — улыбается Нико. Ыйджу задумчиво отводит взгляд и роется в голове, пытаясь вспомнить все ассоциации, связанные с Николасом. Самым первым всплывает красный. Как цвет его волос прошлым летом и пятна от краски на всех подушках и полотенцах. — Да смоется всё, не первый раз же, — отмахнулся Нико после того, как импульсивно обесцветил волосы и покрасил их в самый яркий оттенок красного просто потому, что «это вайб лета, Джуджу, надо прочувствовать его». — Красный смывается тяжелее, — возразил Ыйджу. — Те вишнёвые пятна так и остались на подушках. — Только ты их замечаешь. Ыйджу открыл рот, чтобы сказать что-то, но потом просто устало вздохнул. — Окей-окей, — посмеялся Нико, — если не смоется, я куплю новые наволочки и полотенца, договорились? — Договорились, — с вызовом произнёс Ыйджу, протянув руку, дабы скрепить договор. Рукопожатие Нико принял, но буквально через секунду его плечи затряслись от беззвучного смеха. — Мой Джуджу такой милый, когда дуется, — сказал он, нагло усевшись на колени Ыйджу и обвив его шею руками. — Лучше скажи: мне идёт этот цвет? Ыйджу положил руки на его бёдра, сжав их через домашние штаны, и зарылся лицом в изгибе его шеи. Резкий запах краски ударил в нос, заставив поморщиться, но отстраняться почему-то совсем не хотелось. — Даже слишком, — прошептал он, прижав губы к бледной коже, и исключительно из любопытства добавил: — Твой пот теперь тоже будет красного цвета? Слуха коснулся низкий смешок Николаса, тут же усилив тёмно-алое желание где-то внизу живота. — Можем проверить. Красный, как гранатовый вкус его гигиенической помады и спелая клубника, которую он так обожал. Как камушек в одном из их парных колец, как раз в том, который носил Нико, и тот пышный букет роз, который он вручил Ыйджу на выпускном, улыбаясь так счастливо, как будто сам получил диплом. Впрочем, Ыйджу сказал бы, что заслуга Николаса в этом достижении тоже была. Он не сдавал за него экзамены, не писал курсовую или диплом, и уж точно не помогал с учёбой… — Бро… Я, вроде, корейский учил, но эти слова вижу впервые, — хмурился Нико, из любопытства заглянув в распечатанные бумаги, которыми был завален весь рабочий стол Ыйджу. …но, оглядываясь назад, одно его присутствие много значило. И, хоть Николас, без сомнений, самый яркий человек, которого он когда-либо встречал, почему-то его присутствие и тихая поддержка имели тёплые оттенки. Зацепившись за эту мысль, Ыйджу уже не может отпустить её — ему нужно разглядеть её со всех сторон, увидеть куда же она приведёт. И это имеет плоды — стоит копнуть глубже, как перед глазами всплывают нежные палитры закатов, когда Нико встречал его с учёбы, просто чтобы проводить до дома, а потом уйти на репетицию в танцевальной студии. — Тебе надо на репетицию? Тогда зачем ты меня ждал? — опешил Ыйджу, когда он сделал так в первый раз. — Я вышел пораньше, и мне было по пути, — как ни в чём не бывало пожал тот плечами, улыбаясь так довольно, как будто провернул нечто гениальное. — Тогда иди быстрее! Опоздаешь. — Не кипишуй, у меня ещё двадцать минут до начала есть. — Как раз дойдёшь за это время, — подтолкнул его Ыйджу. — Да тут недалеко же— — Иди! — А прощальный поцелуй? — Обойдёшься. — Больше не буду провожать тебя… Конечно, Ыйджу ещё тогда знал, что он врал, точно так же, как и знал, что это теперь станет их новой рутиной, но… всё равно отправил ему воздушный поцелуй — в качестве утешительного приза. И улыбка Николаса определённо того стоила. — Я зайду после репетиции! — пообещал он, оставив Ыйджу с таким же оранжево-розовым чувством сладкого ожидания, как и закат в тот вечер. И ещё более нежные палитры рассветов, когда Ыйджу по классике просыпался раньше Николаса, и начинал свой день, стараясь не будить его, особенно если это были выходные. Вскоре тот всё же просыпался сам, с недовольным видом шаркая к Ыйджу, просто чтобы обнять со спины, уткнувшись в плечо заспанным лицом. — Возвращайся в кровать, — улыбался Ыйджу, не отрываясь от приготовления завтрака. — Вернись со мной. — Я не могу, мне нужно доработать тот проект для конкурса и— — Уф-ф-ф, ладно, давай помолчим. На самом деле, даже в деталях этих воспоминаний можно разглядеть целый калейдоскоп цветов: импульсивность Николаса сверкала серебром, как все его кольца и цепочки. Его громкий смех раскидывался в воздухе лазурным светом, а тихий — оседал где-то в груди бархатным фиолетовым с привкусом ежевики. Его флирт всегда был разных оттенков розового: пурпурного, как тинт для губ, который Нико любил наносить, когда выступал, или нежно-розового, как румянец на его щеках после долгого поцелуя. А все его поддразнивания были жёлтыми, как подсолнухи под игривыми лучами солнца. (Наверное, именно поэтому их первый поцелуй напоминал фиолетовые ирисы с жёлтыми мазками по середине: из-за хрипловатого смеха Нико и его слишком весёлого: «Да ты по уши влюблён в меня, чувак», за которое тут же получил хлопок прямо в грудь — совсем лёгкий, но достаточный для того, чтобы он драматично согнулся «от боли» и снова тихо рассмеялся, окрасив весь мир Ыйджу в фиолетовый.) Казалось, Николас — полярное сияние, радужная арка после дождя, алмаз, переливающийся всеми цветами на свете. О каком бы ни подумал Ыйджу, в каждом мог разглядеть знакомые черты. Чёрный — это цвет решимости Николаса, когда он сталкивался с трудностями, но настойчиво шёл до конца; невозмутимости и харизмы, витавших вокруг него, придавая тяжести каждому слову и взгляду. Чёрный экран ноутбука, на котором крутились титры, пока Ыйджу сидел и не шевелился, боясь разбудить Нико, заснувшего у него на плече. Подводка, которую он обычно наносил для выступления или просто потому, что «настроение сегодня такое». Мрачные аутфиты, в которых он выглядел, как ценитель рока, хотя в девяти случаях из десяти в его наушниках играла песня Бантанов. Чёрный — это цвет, который мелькнул перед глазами Ыйджу, когда он впервые увидел Николаса и подумал: «Этого парня стоит сторониться». Белый — это осознание влюблённости, которое застало Ыйджу врасплох, как вспышка камеры в темноте; чувство оцепенения, когда не знаешь, что делать, и внутри словно взорвалась хлопушка, а в ушах — почему-то белый шум. Это цвет уязвимости, который быстро омрачился серым страхом, поглотившим все краски. По крайней мере, до тех пор, пока Нико не ошарашил его прямолинейным: — Если я тебе нравлюсь, просто скажи — хватит шарахаться от меня, — с нотками раздражения в голосе, после которого последовало мягкое: — Потому что ты мне тоже нравишься. Сиреневый — это цвет их первого свидания: чувство волнения, заставившее Ыйджу нервно облизывать губы и несколько раз переодеться перед выходом; черничное мороженое, которое он купил для Николаса, потому что в магазинчике, как назло, не было клубничного… — Всё в порядке, черничное тоже вкусное, — улыбнулся тот, явно стараясь успокоить его. …и вечернее небо, когда они ехали домой в полупустом автобусе, прижав коленки к друг другу, но так и не решившись взяться за руки. «В следующий раз я смогу», — подбадривал себя Ыйджу, поднимаясь домой в лифте и кусая губы, чтобы не расплыться в улыбке, как идиот, от одной мысли о следующем разе. Бордовый — это тягучее желание с привкусом черешни и терпкий аромат одеколона Николаса, от которого голова кружилась сильнее, чем от вина. Это цвет его низких, протяжных стонов, когда он откидывал голову на подушку и выгибался под Ыйджу, отдаваясь ему без капли стыда и смущения, обнажая не только тело, но и душу, сердце. Бордовым окрашивались все следы от особенно страстных поцелуев, которые Николас оставлял на его шее и ключицах. — Тебе не кажется, что это немного дико? — вздохнул Ыйджу, натягивая свитер с высоким воротником. — Я могу перестать, — рассеянно пробормотал Нико, сгорбившись над столом. — …Не надо, — едва слышно возразил Ыйджу, но, судя по тому, как Нико тут же поднял голову и ухмыльнулся, слух у него был идеальный. Серый — это напряжение, когда в комнате царила тишина, а накалённый воздух неприятно оседал пеплом в горле. Это духота перед грозой и желание спрятаться под одеялом. Глубокая усталость и раздражение по малейшей причине. Это цвет их первой настоящей ссоры, когда эмоции хлынули через край, а слова ранили, как лезвия. Всё началось с несчастной посуды в раковине, которая накопилась за будни, выдавшиеся слишком тяжёлыми для них обоих, и совершенно по-глупому закончилось спором о том, кто больше устаёт и кто больше старается для их отношений… Ыйджу молча ушёл в спальню и сидел на кровати, уставившись в одну точку. Слишком потрясённый, чтобы что-то чувствовать — слишком ошарашенный, чтобы что-то анализировать. Не прошло и пяти минут, как Николас тихо подошёл и сел рядом, аккуратно касаясь его плеча своим. — Помоем посуду вместе? — тихо сказал он, а Ыйджу почему-то опустил голову и расплакался, как ребёнок. Серое небо в день, когда Нико впервые уехал надолго, и тоска, которая только усиливалась после звонков и видео-разговоров по вечерам. Серое худи, оставленное Николасом на спинке стула; худи, в котором Ыйджу спал до самого его приезда. Конечно, тот узнал об этом и долго дразнил, прежде чем обнять и зацеловать чуть ли не до смерти. Синий — это оттенок ночей, когда Николас печатал что-то в своём ноутбуке, отмахиваясь, мол, скоро приду, а потом тихо заходил в спальню и ложился рядом, аккуратно приобняв за талию. Это цвет его голоса, когда он говорил: «Всё будет хорошо», — не громко, не пафосно, просто с уверенностью, как будто вобрал в себя всю силу океанов. Тёплый индиго глубокой привязанности, которая иногда сбивала с ног сильными волнами, а затем бережно поднимала на поверхность, не давая утонуть. Тускло-синие сидения самолёта, на котором они вместе летели в Тайвань, потому что Николас хотел познакомить Ыйджу со своими родителями. — Они тебя полюбят, не переживай, — успокаивал он его, пока они собирали вещи, но сидя в самолёте и понимая, как близка решающая встреча, Ыйджу не мог унять тревогу, ржавым цветом пульсирующую где-то под кожей. Зелёный — это прогулки в парке, когда они разговаривали одновременно обо всём и ни о чём, просто наслаждаясь компанией друг друга. Это чувство лёгкости и предвкушения, как шелест листвы на ветру, когда они выбирались куда-то на неделю-две, подальше от города и шума машин. Внимание и забота, послевкусие которых ощущалось с каждым глотком зелёного чая, приготовленного Николасом специально для него. Шарф болотного цвета, который он носил всю осень, потому что его подарил Ыйджу. Толстовка цвета хаки, которую Николас оставил у него после первой ночевки, а потом использовал, как оправдание, чтобы вернуться. Бледно-зелёное чувство облегчения, когда мама Нико улыбнулась ему, встретив в аэропорту, и изумрудное чувство благодарности, когда она крепко обняла его перед отъездом, попросив их заботиться друг о друге. Оранжевый — это уют субботнего вечера, запах цитрусового мыла у их раковины и глупая кружка с улыбающимися апельсинками, которую Нико подарил ему со словами: «Увидел её и сразу подумал о тебе». Это огонь, пылавший в его глазах на сцене, и клетчатая рубашка янтарного цвета, которую Нико стащил у Ыйджу, просто чтобы завязывать низко вокруг талии, когда фристайлил с командой. — Это свэг, Джуджу. — И он должен быть именно с моей рубашкой? — Можешь забыть о ней, теперь это мой талисман, — заявил Николас, высунув язык, как дурак. Голубой — это чувство трепета, когда Нико стоял на сцене, держа в руках приз за победу на танцевальном фестивале, и глазами искал Ыйджу в толпе, улыбаясь так ярко, когда находил, что даже солнце не сравнилось бы с ним. Это заливистый смех ручья, симфонией сливающийся с его смехом, и смешинки, прячущиеся в уголках его губ. Ярко-голубое небо, которым они любовались, когда устраивали пикник в парке, время от времени показывая друг другу облака, напоминающие животных или… — Это та шляпа, которую ты купил, но так ни разу и не надел, — лениво произнёс Николас, показывая на облако, которое, по мнению Ыйджу, больше напоминало черепаху. — Я жду подходящего момента. — Подходящий момент никогда не придёт — его нужно создавать. — Окей, философ… — Эй, — улыбнулся Николас, повернув голову к нему. — Я серьёзно. Ты мог бы надеть её сегодня вместо этой чёрной кепки. Получишь солнечный удар, говорю тебе. — Сказал человек, который постоянно ходит в чёрных вещах… — Летом я надеваю их только по вечерам. Посмотри на меня, — он развёл руки, как бы демонстрируя свой белую майку и широкие голубые джинсы. — Ни намёка на чёрное! Поняв, что проиграл, Ыйджу молча перевёл взгляд на небо и закинул в рот четыре дольки апельсина. — Ты похож на злую белку, когда обижаешься, — посмеялся Нико, ущипнув его за щёчку, а Ыйджу схватил его за руку и, повалив на свои колени, стал щекотать. Коричневый — это уютная тишина между ними и совместные вечера за просмотром какого-нибудь фильма или аниме. Это мягкие, как плед, объятия и доверчивый взгляд Николаса, который Ыйджу ловил в моменты алой страсти, и, позабыв обо всём, тут же затягивал его в глубокий поцелуй. Нежность, разливающаяся в груди, как тёплая карамель, когда они съехались и Ыйджу стал замечать явное присутствие Николаса в своей жизни: его гель для душа и сто разных средств для ухода за волосами в ванной; его вещи в шкафу, тумбочках и комоде; йогурты, мороженое и какие-то напитки в холодильнике, в которых Николас, как оказалось, нуждался, как в воздухе. Бежевый — это их рутина; заученные привычки друг друга, общение одними глазами и понимание в каждом кивке. Обыденность, в которой они умели находить маленькие радости. Бежевая кепка, которую Нико натянул на него в тот жаркий день в парке, отняв чёрный со словами: «На вот, надень мою, хватит страдать хернёй». Бежевые простыни в их спальне и пододеяльник, который они даже вдвоём не могли натянуть ровно, смеясь и запутываясь в нём, пока один из них не падал на кровать с усталым вздохом. — Не сдавайся, почти получилось! — подбадривал его Нико. — Смотри, вот этот угол почти идеально заправлен. Ыйджу приподнялся на локтях и, понаблюдав за ним пару секунд, задумчиво подытожил: — Знаешь, мне кажется, один человек справляется с этим лучше, чем два. — Да, но вдвоём веселее, так что вставай! Жёлтый — это смайлики в их переписке, глупые шутки и банальные комплименты. Стикеры, на которых Ыйджу писал «не забудь взять обед! хорошего дня <3» и клеил на холодильник, прежде чем уйти, а вечером возвращался и видел новый стикер: «ты снова не разбудил меня» с грустным смайликом в конце. Тёмно-жёлтые слова любви, спрятавшиеся в тихих «Будь осторожен» и «Я купил булочку, которую ты любишь». По странному совпадению само по себе чувство любви для Ыйджу тоже ощущалось, как сад с самыми разными цветами на свете. Возможно, дело в том, что Николас олицетворял это чувство, хоть и говорить об этом было как-то неловко и смущающе. Ыйджу мог бы продолжить эти размышления до самого утра, но взгляд Нико, который всё ещё ждёт ответа, заставляет его прерваться. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова почему-то застревают в горле. Он вдруг думает, что всё это, наверное, глупо и не имеет смысла. Как он вообще должен объяснить, что видит Николаса во всём и везде? Во-первых, это звучит сумасшедше, а во-вторых, как-то… лениво? Николас, наверняка, скажет: «так неинтересно» или «определись, чувак», или «блять, ну и каша у тебя в голове», а может вообще— — Джуджу? — раздаётся слегка обеспокоенный голос Нико. На его лице всё та же улыбка, а в глазах мягкость, которая тут же заставляет Ыйджу постыдиться своих мыслей. Николас никогда бы не сказал ему такое, разве что в шутку, чтобы потом извиниться, мол, ты просто милый, когда дуешься, я не сдержался. Поэтому Ыйджу собирает всю смелость в кулак и говорит: — Ты ассоциируешься у меня с радугой. Николас приподнимает голову и смотрит на него, чуть нахмурив брови. — Намекаешь, что я — гей? — Ты и есть гей. — Справедливо, — кивает Нико. — Почему радуга? — Потому что такой же разноцветный. Нико хмурится ещё сильнее, смотря на него с задумчивым видом. — Разноцветный? — Многогранный, — поясняет Ыйджу. — Оу, — теперь его брови взлетают вверх, а улыбка становится шире. Он чуть ёрзает на своём месте, устраиваясь поудобнее. — Ну-ка, ну-ка, поподробнее. Ыйджу замирает на секунду, думая, стоит ли сказать или нет, посчитает ли Нико его странным или нет. «Если он и увидит в этом странность, то только поддержит», — с неким трепетом думает он и всё-таки начинает описывать свои чувства и эмоции, как будто пишет картину на чистом холсте. Неуверенно, кривовато, чуть подрагивающими руками, потому что никогда ещё не делал этого раньше перед кем-то, кому действительно интересно. Более того, Нико слушает его с неприкрытым любопытством, как будто всё это не чушь, а самый настоящий мир, который Ыйджу скромно открывает для него. Удивлённо приподнимая брови, когда он описывает, казалось бы, не такие значительные детали, и задавая вопросы к тем ассоциациям, о которых даже сам Ыйджу никогда особо не задумывался. — А почему мой флирт разных оттенков розового? Ыйджу хлопает глазами, а затем смущённо признаётся: — Не знаю… Наверное, зависит от атмосферы? Или от настроения? — О-о-о, то есть, если я флиртую в шутку, то это ощущается, как… пурпурный? — Нет, — качает головой Ыйджу, на этот раз уверенно, потому что точно знает ответ. — Если в шутку, то коралловый. — А пурпурный…? — Когда ты явно пытаешься соблазнить меня. — О, да? — Николас прикусывает нижнюю губу и двигается ближе, хотя, казалось бы, куда ближе? Они и так сидят, тесно прижавшись друг к другу, совсем забыв о «Ходячем замке», который ещё даже не закончился. — А сейчас? — Сейчас? — глухо повторяет Ыйджу, опустив взгляд на приоткрытые губы Николаса. — Какого цвета мой флирт сейчас? — А ты флиртуешь со мной? — улыбается Ыйджу. — Очень стараюсь, — ответил тот, проведя носом по его щеке, а затем зарывшись им в изгибе его шеи, вдыхая, как будто наконец мог дышать полной грудью. — Ты спрашиваешь слишком поздно, — слабо произносит Ыйджу, прикрыв глаза, когда чувствует нежный поцелуй на чувствительной коже. Его щёки и кончики ушей заливаются краской то ли от смущения, то ли от волнения, то ли от огненно-красного жара, хлынувшего по венам. Каждый раз, как в первый… Наверное, Николас никогда не перестанет так действовать на него. Впрочем, Ыйджу не жаловался. — Почему? — Потому что я чувствую только тёмно-алый… — А это у нас, значит…? — оторвавшись от его шеи, спрашивает Нико, а Ыйджу пытается не задохнуться от «у нас», произнесённого так легко, как будто они только что создали свой собственный язык цветов и он хочет выучить его наизусть. — Желание, — тихо отвечает он, смотря на Николаса так завороженно, словно видит чётче, чем раньше. Словно наконец разглядел в телескопе и не мог поверить глазам. Ыйджу слышит участившееся биение своего сердца в ушах и вдруг осознаёт, что даже у этого звука все цвета радуги, цвета любви, цвета Николаса. — Как кровь? Звучит, дико, мне нравит— Он не успевает завершить своё предложение, потому что Ыйджу прерывает его поцелуем, повалив на диван. Рассказать обо всех цветах, в которых он видит Нико, на этот раз не получилось, но у них будет ещё возможность. Ыйджу обязательно расскажет ему обо всём в подробностях и, если надо, даже составит карту своего разноцветного мира для наглядности. Потому что сегодня он впустил туда кого-то, кому хотелось остаться и исследовать каждый уголок. Потому что каждый раз, когда Ыйджу думает, что не может мечтать о большем, Николас пожимает плечами и показывает, что может ещё лучше.