Его белые крылья

— и так... Вы видите его сейчас? Мужчина молчит, поджимая губы. Видит ли он его.. сейчас? *** Сколько дней прошло с его смерти? Нет, некорректно. Сколько недель прошло с его смерти? Дазай не знает. Он перестал что-либо знать ровно в тот день, когда его, наверное, наиболее близкий друг, скорее даже единственный, его почти что идол, тот, на кого хотелось равняться, к кому хотелось стремиться, с кем он бы без умолку болтал, и точно также непрерывно слушал.. умер. Закрыл глаза в последний раз, выдохнув на прощание. Сколько Дазай тогда просидел с ним? Час? Два? Четыре? Он не знал, но точно чувствовал как руки занемели, находясь в одном и том же положении продолжительное время, чувствовал, как кожа на местах, где не так давно были дорожки от слез, неприятно стянулась. С того момента перестало существовать и время. Куда-то резко пропало желание выходить из дома, исчезла потребность в трехразовом питании. Исчезло... всё? Еще бы. Но худшее случилось потом. Казалось бы, сколько еще тяжестей должно было упасть на, пусть и мужские, но от того не менее хрупкие плечи, сколько еще боли принесет потеря его, Одасаку. Принесла. Впервые это случилось осенним утром. Ноябрь. Кухня наполнена ароматом крепкого кофе, горькое послевкусие оставалось на языке, будто напоминая о том, что сладкий сон уже не вернешь — мирись, мол, с наступивший хмурым утром. Дазай сидел у окна, за столом, в руках держа постепенно остывающую чашку, вглядывался в прохожих без особого энтузиазма. Но вдруг едва не вскочил. Взгляд зацепился за до боли знакомый силуэт, за бежевое пальто, которое он бы ни с каким другим не спутал. Слишком знакомая походка, слишком знакомая сутулость. Мужчина поправляет шарф, в точности как он, кашляет вроде бы и вдруг оборачивается. Нет, с высоты девятого этажа лица не разглядеть, как бы не пытался, Осаму лишь жмурится сильно, закрывает вдруг глаза на секунду, а стоило лишь открыть их назад.. мужчина исчез. Не было тут никого кроме спешащих в школу детей. Показалось? В наушниках играла непринужденная песня, что только не приходится делать лишь бы не слушать разговоры всех вокруг. В автобусе душновато, людей полно, даже через чур, и как только Дазаю посчастливилось сесть? Взгляд устремлен в окно, там пасмурно, но с неба не капает. В какой-то момент на глаза падает прядка непослушных темных волос, он убирает её и краем глаза замечает его. Замирает. В самом конце автобуса, у окошка, как и любил при жизни, сидит он. Хмурый, немного зажатый, смотрит в окно. Профиль слишком знакомый, вот только в деталях не разглядишь, черт бы побрал минусовое зрение. Но та же щетина, те же острые черты, взлохмаченные рыжеватые волосы.. на месте, кажется, даже морщины, хотя уж их скорее Дазай таки додумал. Тот вдруг оборачивается, ловит взгляд карих очей, улыбается совсем легонько, едва уловимо, а в следующий момент Осаму жмурится от внезапно вышедшего из-за облаков солнца, а стоит лишь открыть глаза — место в конце автобуса уже пустое. И не безумен ведь. Он точно знает. Одасаку давно под землёй. Глухо. Мокро. Окончательно. Черт бы его побрал, сам ведь у гроба стоял, потупившись в свежую землю, дрожа как осиновый лист. Тот, кого он видит — не его давний приятель. Дьявол во плоти, фантом, иллюзия искусная, но не Одасаку. И он ведь повсюду. В шепоте ветра, что вдруг начинает дуть больно знакомо, в случайно брошенной кем-то фразе, которая вдруг слово в слово повторяла его, в запахе кофе и острого кари, даже в шуме листвы, что звучала ровно также как в нашу последнюю встречу, помнишь? Дазай не уснет. В комнате темно, давно за полночь, за окном не горит ни единого фонаря — сегодня по всей улице отключили свет. Тишина мертвая, почти что ужасающая, а в углу комнаты, вот прямо на стуле, — его силуэт. И крылья за спиною белые, такие, что аж глаза режет. Сколько бы Осаму не смыкал глаз, сколько бы не жмурился — он не исчезает. Смотрит, прожигает взглядом своим неестественным плоть напротив лежащую, и Дазай готов поклясться — улыбается. Улыбка его, привычная, легкая, добрая, но скрывается за ней отнюдь не старый друг, не умерший приятель. Крылья неестественно белые, неправильные, слишком чистые для того места, в котором они находятся. Шепотом сказаное "уходи" раз за разом становится все отчаяннее, он умоляет, а в ответ — ничего не обещающее молчание и все та же безмолвная улыбка, почти что виноватая, но неискренняя. Это была первая ночь, когда Дазай Осаму понял, — он здесь. Не в рыхлой земле, не под деревянной крышкой, а здесь. В каждом шорохе, в каждой тени, отблеске света. Он всегда на шаг впереди. Не как человек, а как трещина, как заноза, не дающая жить, как рана, которой отнюдь не суждено затянуться, как тень, от которой не убежать. Как проклятие. *** Психиатр сидит на диванчике напротив, кожаном, слегка скрипящем, но приятного кофейного цвета. В одной руке держит блокнот, а другая же повисла с ручкой воздухе. Наверное, сейчас запишет его ответ, что-то там себе подметит.. впрочем как и всегда. Когда Дазай обратился к специалисту? Уже и не помнит. Давно в общем-то. Но в этом кабинете было спокойно, тепло. Лампа с абажуром, теплые тона стен и горячий чай добавляли какого-то своего уюта. — вижу ли я его сейчас... — в полтона повторяет вопрос мужчина. На пару секунд в кабинете повисла тишина. Слишком долгие пять секунд, ведь он не должен думать, отвечая на этот вопрос, не обманет же. И тем не менее... — нет. Сейчас — нет. Кресло рядом с диванчиком врача слегка скрипит. Дазай не думает, слишком резко поворачивает туда голову... а он сидит вальяжно. Сидит так, как никогда бы не сел Одасаку. Его черты были странными, неправильными, не такими, какими Осаму их помнит. Одобрительный кивок головы и теплая улыбка на лице, его и точно такая же уставшая — все, что осталось он изначального образа. Но ничто из этого больше не родное — перестало быть таким в их, наверное, третью встречу. Белые крылья слегка дрожат.. красивые и такие светлые, жаль только смотрит Дазай не на них. — Вы совсем себе не помогаете, — констатирует доктор, тяжело и безвыходно вздыхая.