《Тишина перед гудком: Последний шанс.》

— Стэнли! — задыхающийся голос прорезал гул вокзала, словно луч маяка в тумане. Он бежал, не чувствуя ледяного ветра, хлеставшего в лицо, не замечая колючих капель дождя, выбивавших дробь по мостовой в унисон с его торопливыми шагами. Вокруг кипела жизнь: силуэты людей, спешащих по своим делам, казались муравьиной колонией, раскинувшейся на каждом углу. Но для него все вокруг померкло, словно покрылось пеленой. Даже тусклый свет фонарей, обычно рассеивающий мрак, казался бессильным перед внутренней тревогой, пожиравшей его изнутри. В его глазах отражался лишь один образ, одно имя, отчаянно вырывающееся из груди. Он искал его, двигаясь сквозь толпу, как нож сквозь масло. Локти безжалостно врезались в чужие тела, плечи отталкивали прохожих, не оставляя места для извинений или сожалений. Одна цель – найти. Остальные были тенями, призраками, не заслуживающими даже мимолётного взгляда. Ему было плевать на их возмущённые выкрики, их недовольные лица. Плевать на правила, на приличия, на всё, что сдерживало обычного человека. — Ну где же ты, черт возьми? — прошипел ученый сквозь стиснутые зубы, яростно откидывая мокрые пряди волос со лба. Капли дождя, словно предательские слезы, стекали по его лицу, найти его. Увидеть Стэнли хотя бы на мгновение, пока холодный стальной зверь не увез его "навсегда" в неизвестность. Ксено искал свою звезду, надеясь, что еще не погас последний луч, что еще есть шанс дотянуться. Это ощущение, что в присутствии Снайдера все становится на свои места, мир обретает смысл, а Хьюстон чувствует себя целым. Это больше, чем дружба, больше, чем идол, это... нечто неописуемое, что живет где-то глубоко внутри, за пределами слов и рационального понимания. Мужчина давно уже разобрался в себе, больше не было места сомнениям: его друг занимал в его сердце особое место. Он долго отрицал очевидное, прятался за маской товарищества, но теперь, когда все игры окончены, осталась лишь кристальная ясность чувств. И вот, словно в подтверждение этой ясности, среди однообразной толпы вдруг возникает образ. Его невозможно было не заметить: яркая макушка волос, подобно маяку, венчалась белоснежной морской фуражкой, создавая задорный контраст с безупречно черной формой с алыми отворотами. В руке, словно атрибут аристократа в непогоду, покоился зонт, отражающий дождливые брызги и создающий вокруг него ауру невозмутимости. Стэнли просто стоял, наблюдая за суетой вокруг, словно статуя, отлитая из спокойствия и уверенности. Его присутствие, даже в этой дождливой серости, было по-своему красиво. Ксено замер, словно наткнулся на невидимую стену, когда увидел его. Казалось, он совсем рядом, рукой подать, но в то же время пропасть между ними ощущалась болезненно остро. Грудь Ксено разрывалась от частого дыхания после бешеной гонки, а в боку пульсировала колющая боль. Ученый приоткрыл рот, чтобы выдохнуть имя, сорвавшееся на кончик языка, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый вздох. — Ксено? — А? Ксено моргнул, словно выныривая из глубокого омута собственных мыслей, он даже не заметил, как Стэнли сам подошёл и теперь стоял совсем близко, его лицо выражало обеспокоенность. Мужчина протягивал над его головой зонт, тщетную попытку укрыть от бушующей стихии, словно предлагая соломинку тонущему в океане.. Впрочем, толку было мало. Хьюстон, пока мчался сквозь ливень, промок до нитки. Оба замерли, утопая в молчаливом зрительном контакте, пока ученый вдруг не опустил взгляд. Хмурая тень скользнула по его лицу, когда он уставился на собственные мокрые ботинки, будто в них таилась причина его рассеянности. Стэнли продолжает молча стоять, его лицо – непроницаемая маска, не выдающая ни единой мысли, бушующей внутри. Он просто смотрел, впитывая в себя последние мгновения. Сегодня он покидал все это: хаотичный ритм знакомого города, с его какофонией звуков и пестрой мозаикой лиц; родные сердцу здания Америки, хранящие отпечатки его юности, его мечтаний; но тяжелее всего было осознание, что он оставляет здесь – в этом бурлящем котле жизни – самого близкого ему человека, друга, чье присутствие всегда было незыблемой константой в его переменчивом мире, чье унылое выражение лица больно резало сердце. В тишине, нарушаемой лишь людским шумом, Стэнли осторожно взял ладонь Ксено в свою, сжимая ее в ободряющем жесте. — Я вернусь, – тихо произнес он, и в этих словах звучала твердая уверенность, клятва, данная не только другу, но и самому себе. Ксего взглянул на Стэнли, слова, словно бабочки в банке, отчаянно бились о стенки его горла, стремясь вырваться наружу. — Стэнли, я... — он прикусил губу. Хьюстон обещал самому себе, что наконец-то откроется, расскажет о своей любви, о том, как искренне и преданно будет ждать его возвращения. В голове звучит мелодия признания, тысячи раз проигранная в одиночестве. Но слова так и не успели сорваться с губ. Стэнли, словно прочитав в его глазах нерешительность, оборвал этот хрупкий, едва зародившийся момент. Его пальцы, еще мгновение назад сжимавшие руку Ксено, разжались, оставляя лишь леденящее чувство потери. А потом раздался пронзительный гудок поезда, разрезая тишину вокзала. Снайдер, не оглядываясь, исчез в чреве вагона, растворившись в толпе отъезжающих. Хьюстон остался стоять, оглушенный гулом уходящего поезда, с невысказанной правдой, осевшей тяжелым грузом на сердце. Снова. И снова, как и всегда, Стэнли сбежал, оставив его с недосказанностью, которая будет преследовать его еще долго.