C'est la vie

      Габриэль неуклюже, носом, как птичка, потому что руки были в муке, поправил упавшую антенну старого радио. Какое-то время вместо музыки слышалось скрипящее шипение, а после из радио донёсся призрачный человеческий голос. Прокрутив ползунок локтем, Габриэль, наконец, настроился на нужную волну. Тихо зазвучала какая-то тягучая песня о молоке и мёде.       Ползунок громкости оказался таким крохотным для локтей Габриэля, что он подумывал уже прикусить его зубами.       – Да ты руки вымой, горе моё гиркое, – смеясь, ахнула Нина Александровна. Скалкой она стукнула по столу.       Нет, нельзя руки мыть. Это нужно будет снова долго отдирать от пальцев кусочки теста и выковыривать из-под ногтей муку. Лучше уже продолжить.       Под тихое запевание радио Габриэль продолжил мерно месить желтоватое тесто в огромной чаше. Нина Александровна, видимо, себя не жалела. Как часто она готовит выпечку в таких количествах?       Мягкое тесто под руками то и дело прилипало к пальцам, и Нина Александровна периодически просеивала муку сквозь причудливую металлическую чашку. Мука щекотала ладони, и Габриэль заметно ёжился. Как назло, и Клякса крутилась где-то под ногами, обвивая их хвостом.       – Так-то вот и я, – продолжала Нина Александровна свою историю. Говорила она медленно, часто прерываясь, как бы между прочим. Хорошо, что Габриэль был отличным слушателем, – пойду в школу – а мы жили тогда в другой станице, там железная дорога как раз по пути. Встану у дороги – как поезд пройдёт, интересно ж! – а оно на пригорочке, сбыраться высоковато. Постою, дождусь поезда, помашу ему рукой и дальше иду. А как-то решила на лысопеде ехать – в пригорок еле-еле тащусь. А там его оставить негде, места немае, а я стою, поезд выглядываю. Ну, ты ж представь, тетеря мала – поезд уже там, а я, дура, стою. Он мне как загудит – аа-х, я там чуть не померла! Лысопед с горки и тикать, тикать! Ну, упала, конечно. Вся в репяхах в школу пришла.       Она скрипуче засмеялась, потирая мягкие щёки. Габриэль только улыбнулся. Скорее, из вежливости. Поезда, школы, лысопеды, репяхи... Из всего этого только школа находила в его душе какой-то отклик. Он так и не мог понять, хорошо ли это.       – А я тоже в школу ходил, – сказал он как бы между прочим. Больше ему сказать было нечего.       – Ну конечно, родной, – Нина Александровна глянула на чашу. – Можешь уже не месить, отдохни. Сейчас будем раскатывать.       Бабушка насыпала на стол приличную горсть муки и любовно её приплюснула. Вскоре весь стол был усыпан белой пудрой. Пока тесто отдыхало, накрытое вафельным полотенцем, успели заварить чай. Мужской голос в радио о чём-то увлечённо рассказывал, вроде как о неожиданном потеплении где-то там, далеко. Точно не здесь. На улице давно стемнело, и у окон кружились крупные хлопья снега, желтоватые под светом фонарей.       Габриэль отхлебнул чая. Что-то непременно хотелось сказать – о школе, может, даже о лысопедах, – но нужные слова всё никак не приходили в голову. В таких случаях говорят, что лучше промолчать. Он и молчал.       Ляся пригрелась у него на коленях, свернувшись калачиком.       – Вот бессовестная, – в шутку поругалась Нина Александровна.       У кошек нет совести, хотелось возразить Габриэлю.       – Как-то Новый год встречали, – новая история, Габриэль придвинулся ближе. Скалка в ловких мягких руках старушки заходила по тесту туда-сюда. – А у Васьки кот тогда был, здоровый такой, собака, белый весь, как снег. Пушистый, ой, – только ходи да по хате клубки его собирай. Сенькой звали. Ну, то есть, я звала. Вася его официально – Арсений Владимирович! Я ж, как порядочная, салатов наготовила, Вася хату растопил, тепло, гостей пригласили – Варю, с соседнего двора, и мужа её. Сидим, время уже к вечеру, и тут в сенях такое как гряк! Бац! Выходим – а там Сенька, весь в борще, красный, как буряк. Кастрюлю с плиты опрокинул, дал бог, что не горячую. Ой, мы с ним намучились потом. Оттирали его, беднягу, мыли, он пищал, вырывался. Мне вот цапку оставил, скотина такая, – она вытянула вперёд правую руку. На предплечье был едва заметный длинный белый рубец. – Ой, ну и дурак он был, этот Сеня.       Ляся изогнулась на коленях Габриэля, вытянув лапы далеко вперёд.       – И эта барышня не лучше.       – А у меня не было котов, – сказал Габриэль, пожимая плечами.       – Ну конечно, родной. Всё ещё будет.       Габриэль отхлебнул ещё чая. Он уже успел остыть, и на дне плавал большой нерастаявший кусок мёда. Достав его ложкой, Габриэль начал, скорее нервно, рассасывать этот медовый комочек. Можно ли рассказать об этом? О том, что в чае не растворился мёд и пришлось его доедать? Будто бы всё равно. Отчего тогда ему не всё равно, что там с Арсением Владимировичем?       – Ну-ка, подь суды, – Нина Александровна махнула ему рукой.       Габриэль встал с кресла и подошёл к бабушке. Она достала из шкафа какую-то круглую жестяную коробку и потрясла, будто заманивая его. Внутри что-то звонко дребезжало. Несколько несмело открыв коробку, Габриэль увидел с десяток жестяных старых формочек. Звёздочки, человечки, сердечки, рыбки… Даже что-то, отдалённо напоминающее карточные масти: то ли клевер, то ли трефы; то ли домик, то ли пики; то ли… Хотя нет, ромбик есть ромбик.       – Это ещё с моего детства, – пояснила Нина Александровна. – Так соберёмся все вместе: мама, сестра моя Люда – царство им небесное – и сидим печём. Люда-то ух какие пирожки ягодные делать умела – Вася поначалу даже думал от меня к ней тикать! Ну а я песочные печенья любила. Не так здорово, как у Люды пирожки, но, думаю, тоже ничего.       – А у меня нет… – Габриэль запнулся, боясь не сказать лишнего. – А мне нечего рассказать.       Нина Александровна взглянула на него удивлённо. На мгновение морщины на её лице будто разгладились.       Габриэль вращал в руках жестяной ромбик. Странно – будто бы, если вдруг заставить говорить этот ромбик, то и он расскажет много всего из его жизни. Какое вкусное печенье он вырезал на день рождения Люды или, может, как его использовали её дети в качестве трафарета для своих рисунков в школу. Куда они ездили на лысопедах и, наверное, иногда падали в репяхи.       Быть чьим-то клоном, рождённым из волшебства, наверное, тоже здорово. Тоже, должно быть, интересно. Но отчего-то его клонова суть скорее тянула его вниз, не хотела выходить в мир стройной историей. И уж точно не хотела быть встреченной недоумёнными взглядами. Именно сейчас отчего-то Габриэль почувствовал острую нехватку… жизни? Да, пожалуй. Насколько же пуста его суть, что кроме как о своём происхождении больше нечего рассказать?       – Да что ты, лошонок, – мягкая ладонь Нины Александровны легла на руку Габриэля. – Расстроился чи что? Нашёл повод.       – Вы так здорово рассказываете…       – Да мне сто лет в обед, – усмехнулась она ласково, – ещё б тут не рассказывать. Ты б ещё пожаловался, что зубы целы и сахар не скачет! А камера тебе тогда на кой?       Габриэль скривился, чуть заметно. Он совсем забыл уже о камере, которая лежала, включённая, на столешнице прямо напротив. Он был совершенно не против, когда Феликс привязывал её к его голове, но со временем она будто стала тяжелее и начала то и дело сползать на затылок. Только сейчас он понял, что, вероятно, записал довольно приличный кусок для видеоархива. Феликс, наверное, обрадуется. Но запись стоит почистить.       – Наживёшь ещё своё, – улыбнулась бабушка. – Не дай бог ещё женишься, ой – всё там будет. Некуда тебе торопиться, родной. C’est la vie, как говорится, да?       – C’est la vie, – кивнул Габриэль.       Вскоре работа пошла увереннее. Нина Александровка отсекала ножом небольшие куски теста и раскатывала его в тонкие лепёшки, а Габриэль формочками штамповал разные фигуры и отправлял их в духовку на широком противне. Остатки теста Нина Александровна скатывала в круглые медальоны и слегка придавливала вилкой так, что получались аккуратные желобки.       Габриэль всё думал. Вероятно, в этой медитативной работе – и есть жизнь? Одна мысль, что много лет назад, так же, как и он сейчас, молодая Нина Александровна вырезала печенье в форме рыбок, звёздочек, ромбиков, грела и волновала его сердце. Интересно, смогут ли они ещё через десяток лет вновь встретиться, чтобы печь печенья и болтать? Станет ли это их предновогодней традицией? А может, они как-нибудь пригласят соседей на чай? Остальных ребят, например – они же соседи. Так ведь можно и…       – Нет, ты ешь вон те страшненькие, а красивые оставь, – Нина Александровна нахмурила густые брови, когда Габриэль схватил ещё горячую печеньку-звезду. – Это подарок али не? Красивые ж надо.       – Я не думал, что надо, – он виновато покосился на камеру.       – Ну ты, тетеря, – усмехнулась бабушка. – Секунду, я найду тебе красивый пакетик.       Несколько минут Нина Александровна копалась в шкафу столешницы, шурша там чем-то и периодически гремя посудой. Габриэль тихо жевал «страшненькое» печенье – с бороздками – и улыбался своим мыслям. Печенье будто таяло во рту, сладкое, хрустящее. Ромео точно понравится. Надо бы взять ему побольше сердечек и человечков. Может, даже получится рассказать ему, как они с Ниной Александровной готовили эти печенья.       Как радио не хотело работать и пришлось настраивать его носом.       Как Ляся мешала и тёрлась о ноги.       Как за окном шёл жёлтый снег, а где-то за океаном невиданное потепление.       Как нельзя есть красивые печенья, потому что они на подарок.       И, если очень захочется, рассказать о самой Нине Александровне и её историях. Ведь, если хочешь на Новый год пойти к соседу делать печенье, потому что это ваша традиция, то нужно знать его чуточку лучше.