***
Меж сосен, за оградой
Тихая лечебница стоит.
После войны стала она хатой
Для тех, кто не убит.
Пусть и остались живи,
Но жизнью это не назвать.
Люди стали несчастливы:
Огонь в глазах стал угасать.
Врачей здесь мало,
В основном – сиделки, повара, писцы.
Последние, чтобы письма создавали,
Дабы заживить душевные рубцы.
Они пишут строки,
Что никто не посылал.
Чтобы в людях одиноких
Сердце-орган не молчал.
Как говорят врачи:
Память возвращают через образы.
Запах, звучащих слов ручьи,
Дабы застучало между рёбрами.
Лучший здесь писец –
Эвергарден Виолетта.
Задать чтобы ритма для сердец,
Все просят у неё совета.
Вайолет – строгая, формальная,
Чувства в ровной дозировке,
Интонация и почерк идеальны –
Делает всё без сучка и без задоринки.
Никогда она не врёт,
Пишет, как учили:
Души из темноты зовёт,
Но глубже чтобы те себя не хоронили.
Печатает стальными пальцами
На механической машинке –
У больничных постояльцев
На сердце топит льдинки.
Письма пишет идеальные.
Отточено и тонко. Пусто.
Пусть и протезы функциональные,
Но она – апатии узник.
Средь стажёров есть парнишка –
Нахальный, дерзкий, ироничный.
У него всегда в кармане крыска
И он письма пишет личные.
Парню лет семнадцать,
Скулы острые, прямой нос.
Но письма его врезаются в память:
Эмоции зовут и море слёз.
На голове – складная шляпа.
Его все пациенты обожают.
С ними шутит без напряга,
Реакция на письма – оживают.
– Не соблюдает парень протокол, –
Однажды жаловалась писчая.
Как-то разговор зашёл,
– Письма слишком личные.
– Но они ведь помогают,
Пишет он не без эффекта, –
Пожимает лишь плечами
Лечебницы сией директор.
Верно, пациенты откликаются,
Но это переходит грани:
Должны быть тёплыми и ободряющими,
А не такими, как у хулигана.
Фальшивыми должны быть строки,
Но с осторожной правдой.
Откровенно пишет черноокий,
В очередной сидя палате.
Взяв тайком его письмо,
Прочитала Виолетта:
«Помнишь, как давнею зимой
Повстречали мы медведя?
Испугались мы серьёзно,
Но виду ты не подавал.
Прозвучал в небе выстрел грозный –
Ведь всегда меня ты защищал.
Потом свою складную дома
Ты отдал мне шапку.
Прошу тебя я: вспомни!
Ради меня хотя бы...».
Это невозможно выдумать –
Письмо живое. Настоящее.
Невозможно чувства так описывать:
Об отчаянии, тоске щемящих.
Однажды Вайолет зашла
Вечером в пустую канцелярию.
Но её внимание привлекла
Фигура с карими глазами.
Стоит перед окном
И пишет что-то на бумаге.
«Он» был почти что нагишом:
В одних портках стоял писака.
Лежал на окне шапокляк,
На нём сверху – крыска.
Обернулся к девушке остряк,
Дописав свою записку.
Опираясь на окно и не сромясь,
Стоял «парнишка» без рубахи.
Подходит, глазами Вайолет спустясь
На грудь, что стянута бинтами.
– Давно ты здесь стоишь? –
Спросил – спросила Шапокляк,
Набок голову склонив,
Словно и не попала та впросак.
– Нет. Не очень.
– Ты знала?..
Был ответ урочен:
– Нет. Но понимаю.
Узкие ссутулив плечи,
Взглядом впилась в пол:
– Приехала я издалече,
Ведь здесь мой брат живёт.
Искала я после войны,
Но ничего. Ни имени. Лишь запись:
«Пациент видит только сны,
Номер безымянный и без памяти».
И, начав писать, подумала:
Что, если он меня узнает?..
Всегда была я шумною –
Вдруг.. и в этот раз меня он поругает?
Но смеётся и качает головой:
– Нет.. возможно, я наивна, –
А после поднимает взор,
Улыбаясь обречённо, непрерывно.
– Подделала ты документы,
Чтобы здесь работать?
– Верно, был мотив латентен,
Ведь искала больше года.
Вайолет девчонку не сдала,
Вместо этого взяла записку.
Шапокляк её так начала:
«Ел ты вишню кислой,
Не дожидаясь, ел зелёной.
Я тебя не понимала,
Ведь тогда была сластёной.
Но после всё же осознала:
Быстрей развесить травы,
Не просто так меня ты торопил.
Ты, мой милый старший братец,
Просто жить всегда спешил».
Минуло дня так два,
Пациента Вайолет приметила.
В мед карте были те слова,
О которых Шапокляк поведала.
Мужчина, лет так тридцати,
С пустыми, карими глазами.
Сидел он постоянно взаперти,
И не общался он с врачами.
Мужчина память потерял.
Ни с кем не говорил.
А только лишь на серый лес взирал –
Взгляд в окне свой утопил.
В его сухие руки
Вайолет письмо вложила,
Что написала новая подруга.
Вручив, на шаг та отступила.
Пять минут прошло.
Затем и десять.
У отправителя в груди зажгло,
Что решила всё это затеять.
За дверью и в тени
Стояла кареглазая.
Только губы она подожми –
Далёкий шёпот услыхала.
Разомкнув уста сухие,
Тихо произнёс мужчина.
Бумагу сжали пальцы дорогие,
Растаяла на ресницах льдина:
– Моя родная Валь... –
Не поверила ушам девчушка.
Сбросив дерзости вуаль,
Сорвалась с места говорушка.
– Ты жива, – глаза наполнены слезами.
– И ты. Это всё, что важно, –
Проговорила белыми устами,
Очами глядя влажными.
Виолетта в ту же ночь
Сидела у окна.
Пыталась она смочь
Быть в своих словах точна:
«Ты однажды мне сказала,
Что правда не всегда удобна.
Но нам она давала
Быть настоящими способность.
Долго я строчила письма,
Чтобы другие чувства передали.
Добавив каплю оптимизма,
С задачею своей справлялась.
Нас правда может оживить,
Приделав крылья из надежды.
Но также может и убить,
В кровь спину, грудь изрезав.
И моя правда в том,
Что я должна быть честной
В первую очередь с собой,
Ведь сначала – для себя полезна».
Глазами в лист бумаги врезалась,
Коротенькую строчку написав:
За множество, впервые, месяцев
Виолетта подписалась от себя.
