Тройка... Семёрка... Туз.

Они жили в соседних домах. Один был отчаянным плохишом и повесой. Балагуром и бабником. Его частенько можно было видеть возле подъезда на лавочках в компании таких же праздногулящих. Пьяных, веселящихся, задирающих людей, что проходили мимо. Второй… Он был спокойным и тихим мальчиком. Словно тень скользящим от дома до музыкальной школы. Сжимающим тонкой нервной рукой кофр скрипки, когда проходил мимо… Мимо них… Мимо него… Каждый раз вздрагивая и покрываясь липким холодным потом. И даже не потому, что было страшно. Конечно… Было… Но, основная причина в том, что этот парень ему очень, до потери пульса, нравился. Их дороги редко пересекались. И, зачастую, сидя поздними вечерами возле открытого окна, из которого виделся тот угол дома, возле которого происходила вся районная движуха, он высматривал в толпе его. Высокого, красивого, опасного. С тёмными непослушными волосами. И надменной, вечно не сходящей с лица ухмылкой. Он возбуждал его воображение на очень тонком, душевном уровне. Будоражил подсознание, приходил во влажных снах жаркими подростковыми фантазиями. О которых, конечно же, он никому не говорил. Грех… Так говорила мама. Всегда. Он прятал это в себе долгими годами с тех пор, как осознал и принял себя. Ходил на исповедь, но ни единого раза так и не смог произнести: каюсь батюшка, мне нравится мужчина. Судьба свела их совершенно случайно. Он возвращался из музыкальной школы после класса, сильно задержавшись. И, опоздав на последний автобус, пошёл пешком. До дома путь был не близкий. Всегда привычный кофр уже давил и тяжестью свисал с плеча. В пугающей темноте раздавались разнообразные звуки, которые не способствовали успокоению, а совсем наоборот. Внезапно вынырнувшая из ближайшего проулка гоп-компания мимо не прошла. А подвалила, нагло ухмыляясь, с просьбой закурить. Банальщина. Неужели, по нему не видно, что он не курит? Их это мало волновало. Цепляясь за лямки, они надсадно гоготали, толкая его в распахнутые руки друг друга. Весело… Да не сказал бы… — Отвяньте от него, придурки! — Ты кто такой… А парень реально крут! Не говоря ни слова больше, он врезался в толпу, раскидывая в стороны уже не так сильно веселящихся гопников. Удары руками перемежали удары, нанесенные ногою с разворота. — Пошли…давай же… Схватив его одной рукой за руку, второй стаскивая с плеча тяжёлый кофр и забрасывая себе на спину, бросился бежать, таща его за собой как на буксире. — Ох… Хороша пробежка! — прямо возле дома он согнулся, выдыхая, глядя лукавыми глазами из-под свисающей вниз чёлки. И улыбнулся ему другой… Доброй и хорошей улыбкой. И очень близко подошёл. — Проводить тебя? — Да мне, тут… Рядом… — растерялся. Ещё бы. Он не знал что делать, что говорить. И, даже как стоять. Казалось, всё на что он был способен… Дышать. Выдыхая запах его пота, смешанного с нотками резкого парфюма. — Спасибо… — За что, малыш? — Что мимо не прошёл… Что спас… — Не стоит… Тебя как звать то? — Герман… — Серьёзно? — рассмеялся. — Ладно, Герман… Считай, я — твоя пиковая дама. Нет, ты — мой король! Сказать хотелось, но, конечно, промолчалось. Тот нагнулся, что-то поднимая с асфальта. — О, карта-тройка выпала. Твоя? Они больше не виделись. Лишь иногда, Герман подмечал взглядом знакомую фигуру. Издалека… В тот вечер… Герман увидел его сидящим на лавочке возле своего подьезда. Одного. Пьяного. Практически распластанного на неудобном деревянном сидении. Не мог пройти мимо. Не смог не подойти. — Привет… Потормошил рукой. — Давай, я доведу тебя до дома… И, никакой реакции. Слишком пьян. Приобхватив, поднял кое-как… Повёл… К себе. Родители уехали на дачу. И, как решился только… Сам не знает. — Есть что выпить? — расфокусированным взглядом тот обводил незнакомую обстановку. — У папы есть портвейн. — Семёрка? Ну этот… Три семёрки? Роскошь… — пьяно ухмыльнувшись, махнул рукой… — Тащи! А дальше были губы… Горячие, с привкусом портвейна. Руки, скользящие по телу и проникающие под одежду. Жаркие мокрые поцелуи, оставленные на обнажённой коже. И первый секс. Сумбурный, жалкий и болезненно стыдливый. Они не виделись уже три месяца. С той самой ночи. Герман, проснувшись в холодной постели один, не смог простить себе ошибки и сбежал. Как трус, уехав к бабушке в деревню. Провел всё лето там и, взяв себе ещё дополнительно больничный, на пару недель отсрочил казнь. Но возвращаться всё равно пришлось. И, первым делом, тащя за собою небольшой пластиковый чемоданчик, он взглядом наткнулся на него… И отвернулся. Стыдно. Тот был не один. У него на шее, радостно повизгивая, висела какая-то смешливая девчонка. Она тыкалась ему в лицо, звонко чмокая, стараясь попадать в увиливающие от поцелуя губы. Очень стыдно. Не помнит даже как дошёл до дома. Плакал. Горько. Навзрыд, размазывая влагу по глазам. В груди болело. Было очень плохо. И что-то, с тихим криком, в тот вечер умирало в его душе. Прошла неделя. Он подкараулил Германа возле музыкальной школы. Затащил в темноту под чужим балконом и прижал к стене. Сильные руки нервно шарились под белой рубашкой. Растегивая мелкие пуговицы. Дёргали на себя шлевку ремня, освобождая. А губы оставляли пламенные всполохи засосов на оголенной коже. — Хочу тебя, малыш… — шептали заполошно губы. — Не могу забыть какой ты узкий… Давай, помоги мне… Развернись пожалуйста… Больно. Страшно. Мерзко. И от самого себя противно. Вырвался, роняя слезы, убежал. Куда… И сам не знает. Бродил по темноте один, как потерянный. Что с ним не так? Или не с ним… Но, очевидно, что не так! Как надо… Проходя мимо местного бара, он кинул взгляд на вывеску… Никогда её не видел раньше. Просто не замечал. И, вдруг, остановился. Замер. На красном неоне, чуть мигая, подсвечивалось название: всего три слова… «Тройка, семёрка, туз». И, словно вспышка… Ох… Как же прав был Пушкин: «Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место» *. — Я просто сделал не верный выбор… Сверля глазами вывеску, парень пытался не торговаться с собой, а здраво рассуждать… Пусть поздно, но, хоть без иллюзий. Очаровался незнакомым человеком. По сути, он и имени его до сих пор не знает! Отдал всего себя… На что надеялся? Пришло осознавание… Накрыло… Раздавило… Стыдом. И острым разочарованием… — Ты — мой фаталити*. Глубоко вздохнув, с грустной усмешкой прошептал Герман, сглатывая горечь слёз. Он понимал… Нет тех людей, кто в жизни хоть один раз, но не ошибался. Это просто надо осознать и дальше жить. Сел на ступеньки и тихонько простонал: — Но, как же глупо… Как невыносимо глупо… Поставить на кон всё… И, проиграть… Вместо туза, на флопе*, пиковая дама…