Мой Серебряный Кошмар

Утро после разговора с Кагурой выдалось оглушительно тихим. Я проснулся рано — солнце только начинало цепляться за крыши соседних домов. Тело по привычке требовало ещё сна, досматривания каких-то обрывочных, чужих снов, но голова была ясной до звона. Вчерашнее признание всё перевернуло. Кагура знала. Шинпачи знал. Я больше не прятался за маской Гинтоки в собственном — в его — доме. Это приносило странное, почти болезненное облегчение. Я спустился вниз. В общей комнате было пусто: Кагура, видимо, ещё спала, Шинпачи, вероятно, уже ушёл по делам. Я налил себе холодного чая из вчерашнего чайника и сел у окна. Из щели в ставнях тянуло утренней сыростью и запахом готовящегося тофу из лавки напротив. Я думал о Хиджикате. Точнее, я пытался не думать о нём — и именно поэтому думал непрерывно. Три дня прошло с той ночи. Три дня молчания. Он не появлялся, не присылал вестей, не напоминал о себе. И это молчание было красноречивее любой угрозы. Он ждал. Ждал, пока я сам приду. Потому что знал: мне нужна информация. Знал, что я не выдержу неизвестности. Знал, что я клюну. И я клюну. Потому что он был прав. Потому что Гинтоки пропал, а Хиджиката — единственный, у кого есть доступ к архивам Синсэнгуми, к старым отчётам, к связям, которых у меня нет. И потому что помимо всего этого — помимо дела, помимо логики — тело помнило его. И хотело увидеть снова. Я ненавидел эту мысль, но научился сосуществовать с ней. Я допил чай и решился. *** На рыночной площади, у лавки со сладостями, вечно ошивался мальчишка по имени Кэнта. Ему было, наверное, лет одиннадцать: тощий, с вечно разбитыми коленками, в пыльной рубахе не по размеру и сандалиях, подвязанных бечёвкой. Он промышлял посыльной работой — шустрый, как воробей, и честный до абсурда. Однажды он вернул потерянный кошелёк, хотя мог бы сбежать с ним, и с тех пор торговцы ему доверяли. Я нашёл его на обычном месте — он сидел на перевёрнутом ящике и уплетал данго. — Кэнта, — позвал я. — О, Гин-сан! — он вскочил, роняя крошки. — Работа? Я присел рядом и достал из рукава сложенный вчетверо листок — записку, которую написал прошлой ночью. Два предложения: «Нужна информация. Где искать следы Гинтоки за последний месяц? Можем встретиться?» — Передашь в штаб Синсэнгуми, — сказал я негромко. — Лично вице-командиру. Хиджикате Тоширо. И жди ответа. Если спросят — отдал какой-то мужик, лица не запомнил. Понял? Кэнта глянул на записку, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то сообразительное — он понял, что это необычное поручение. — Понял, — сказал он. — Сделаю. — И вот, — я сунул ему в ладонь монету. — Это аванс. За срочность. Он кивнул, спрятал записку в складках рубахи и исчез в толпе раньше, чем я успел моргнуть. Я постоял ещё немного, глядя ему вслед. Солнце поднималось выше, заливая площадь светом. Торговцы разворачивали навесы. Где-то кричал разносчик рыбы. Эдо жил своей обычной жизнью — шумной, грязной, безумной. И где-то в этой жизни был Хиджиката, который через час прочитает мои слова и примет решение. Я развернулся и пошёл обратно в Отаку. Сердце колотилось сильнее обычного. *** Шинпачи встретил меня на пороге. Он уже вернулся — в руках держал свёрток с какой-то едой, которую, видимо, принесла Отосе-сан. — Отправили? — спросил он, даже не уточняя что. — Да. Кэнта передаст. Он кивнул, прошёл внутрь и начал разбирать свёрток. Я заметил, что он двигается чуть медленнее обычного — то ли устал, то ли опять думал о чём-то всю ночь. — Заказ есть? — спросил я. — Есть. Пришёл утром. Из зоопарка сёгуна. — Из зоопарка? — удивился я. — У них сбежал страус. Я, кажется, поперхнулся воздухом. — Страус? В Эдо? Как?! — Похоже, ночью кто-то не закрыл вольер, и птица просто вышла. Она сейчас где-то в городе. Награда хорошая — хватит на аренду за две недели. — Страус! — взревела Кагура, которая только что появилась на лестнице. Лохматая, в мятой пижаме, но уже с зонтом наперевес. — Я слышала! Страус — это дело! Это не какая-то там собака-крыса! Я улыбнулся — почти искренне. Её энтузиазм был заразителен. — Тогда собираемся. Найдём вашу гигантскую курицу. *** Страуса мы нашли быстрее, чем хотелось бы. Он обнаружился в восточном торговом квартале — огромная, нелепая птица с длинной шеей и совершенно безумными глазами. Страус стоял посреди улицы и методично поедал капусту с опрокинутого лотка. Торговец сидел рядом на земле и тихо плакал. — Никому не двигаться, — прошептал Шинпачи. — Страусы пугливы, но если разозлятся — бьют ногой так, что ломают кости. — Отлично! — Кагура хищно улыбнулась. — Значит, будет интересно. Она рванула до того, как мы успели её остановить. Зонт описал дугу, страус вздрогнул, выронил кочан капусты и уставился на Кагуру с выражением глубочайшего оскорбления. Секунда тишины — и птица рванула прочь по улице, сметая всё на своём пути. — Кагура-сан! — застонал Шинпачи. — Зачем?! — А что? Я его просто пугнула! Мы бросились следом. Погоня получилась эпической. Страус нёсся через кварталы, сшибая лотки, пугая прохожих и разнося вдребезги чью-то выставку керамики. Кагура гналась за ним, размахивая зонтом и выкрикивая угрозы. Шинпачи замыкал цепочку, пытаясь записывать ущерб для отчёта. Я бежал вторым, и где-то на середине погони тело опять перехватило управление. Страус резко свернул в переулок. Я нырнул следом — и вдруг оказался в прыжке. Нет, не я — тело прыгнуло само. Перекат через плечо, рывок вперёд, подсечка ногой по длинным птичьим лапам — и страус рухнул, как подкошенный, забил крыльями по пыльной земле, но не смог подняться. Я стоял над ним, тяжело дыша. В висках стучало. Руки — чужие руки — дрожали от адреналина. Это было красиво. Это было жутко. Я только что провёл идеальный боевой приём, которому никогда не учился. — Гин-чан! — Кагура догнала меня. Она остановилась, глядя то на меня, то на лежащего страуса. — Ты… ты когда так научился? — Случайно, — выдохнул я. — Опять случайно? — её голос стал тише. — Гин-чан, ты уже третью неделю «случайно» двигаешься как мастер меча. Я посмотрел на неё. Кагура не улыбалась. В её глазах читалось не подозрение — понимание. Она знала. Ещё со вчерашнего вечера. Но при Шинпачи она играла роль, и я это оценил. — Потом, — сказал я коротко. — Сначала сдадим птицу. Подошёл Шинпачи. Он снял очки, протёр, снова надел. — Я вызову людей из зоопарка. Пусть забирают, пока он опять не встал. *** К полудню страус был водворён в клетку, мы получили награду — увесистый кошелёк — и отправились домой, по дороге закупив провизии. Кагура молчала, но её молчание было другим — не враждебным, а задумчивым. Я чувствовал, что она хочет поговорить, но пока сдерживается. У Отаку нас ждал Кэнта. Он сидел на ступеньке, болтал ногами и что-то насвистывал. Увидев меня, вскочил. — Гин-сан! Ответ! Я взял из его рук сложенный листок. Почерк — острый, летящий, без единой лишней черты. «Старая чайная у восточных ворот. Сегодня, после заката. Не опаздывай». И внизу — подпись, которой я не ожидал: просто иероглиф «Хиджиката», без должности, без звания. — Спасибо, Кэнта, — сказал я. — Ты хорошо поработал. — Всегда пожалуйста! — он улыбнулся, подхватил ещё одну монету, которую я ему сунул, и умчался. Я спрятал записку в рукав. Шинпачи, который уже вошёл внутрь, обернулся. — От него? — спросил он, не уточняя. — Да. Встреча сегодня вечером. — Будете осторожны? — Буду. Он кивнул и ушёл наверх, оставив меня одного в пустой комнате. *** День тянулся бесконечно. Я пытался занять себя делами. Помог Кагуре разобрать завалы в подсобке (она всё ещё молчала, пару раз ловила мой взгляд, но не заговаривала). Просмотрел несколько старых журналов Гинтоки — просто чтобы занять руки. Мысленно я уже был в той чайной. Представлял, как войду, как он поднимет глаза, как заговорит — ровно, без эмоций, но с этим подводным течением, которое я уже научился различать. К вечеру начало накрапывать. Эдо накрыл мелкий, противный дождь — не ливень, а так, морось, от которой всё становится влажным и серым. Я накинул плащ, проверил, что записка всё ещё во внутреннем кармане, и вышел. — Гин-сан, — окликнула Кагура. Я обернулся. Она стояла в дверях, зонт за спиной, лицо непривычно серьёзное. — Если он попробует что-то сделать, — сказала она тихо, — я узнаю. И тогда ему конец. — Он не сделает, — ответил я. — Сегодня не для этого. Она не спросила, откуда я знаю. Просто кивнула и закрыла дверь. *** Чайная у восточных ворот оказалась крошечным заведением, зажатым между кузницей и лавкой старьёвщика. Ни вывески, ни рекламы — только узкая дверь, облупившаяся краска и жёлтый свет, сочащийся сквозь щели в ставнях. Я толкнул дверь, звякнул колокольчик. Внутри было тихо и почти пусто. Пара стариков в углу играла в го. Бармен, похожий на высушенный корень имбиря, молча протирал чашки. И он. Хиджиката сидел за угловым столиком, спиной к стене. Без хаори, в тёмном повседневном кимоно — небрежно, но с той самой небрежностью, которая даётся годами дисциплины. Перед ним стояли две фарфоровые чашки и заварочный чайник. Никакого саке. Никакого табака. Только пар, поднимающийся от чая тонкими струйками. Я сел напротив. Колокольчик на двери стих. — Не опоздал, — сказал он, не поднимая глаз. — Приятно удивлён. — Ты сомневался, что я приду? — Немного. — Он наконец взглянул на меня. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них не было того холода, что раньше. Скорее — усталое, настороженное внимание. — Ты мог испугаться. Или передумать. — Я не могу сидеть и ждать, — ответил я. — Ты сказал, что хочешь найти Гинтоки. У тебя есть ресурсы. У меня — его тело и, возможно, доступ к его памяти. Если мы не объединим усилия, ничего не выйдет. Он кивнул, словно это было очевидно. Налил мне чай — коротким, отточенным движением, без тени церемонности. Я взял чашку. Чай был зелёный, горьковатый, с привкусом жжёного риса. — Я поднял старые отчёты, — сказал Хиджиката. — За две недели до исчезновения Саката несколько раз бывал в заброшенном додзё у восточной границы города. Там, где когда-то тренировались мы оба. В те же дни он искал одного человека — мастера меча по имени Кэндзи. — Кто это? — Старый фехтовальщик. Давно отошёл от дел, живёт где-то в горах. Я пытался найти его, но пока безрезультатно. Зачем он понадобился Сакате, не знаю. Но это слишком странное совпадение, чтобы быть случайностью. — Додзё, — проговорил я. — То самое, где вы дрались? Он помолчал. — Да. Мы там дрались много раз. И последний — за три дня до его исчезновения. — Расскажи. Его взгляд на мгновение ушёл в сторону — в прошлое. — Это был не обычный бой. Я вызвал его. Он принял. Мы дрались без правил, почти всерьёз. Я… почти убил его. Он был измотан, но не сдавался. И в какой-то момент, когда я прижал его к стене, он просто… опустил меч. Сказал, что не хочет больше. Что ему надоело. Что эта игра между нами — она его душит. — И ты остановился? — Да. — Его голос стал тише. — Я не мог ударить того, кто сдался. Он ушёл. Больше я его не видел. — Зачем он тебе это сказал? — спросил я. — Это не похоже на Гинтоки. — Он был надломлен. Я тогда не понял, а теперь думаю — он уже тогда искал выход. Я вспомнил своё видение — их перекошенные лица, скрещённые мечи, кровь на губах. И слова Гинтоки: «Ты — единственный, кто заставляет меня чувствовать, что я жив». Может, он искал выход не из жизни, а из этой невыносимой связи, которая сжигала обоих. — Додзё нужно осмотреть, — сказал я. — Там может быть что-то, чего мы не знаем. — Я планировал это. Завтра. Идёшь со мной. — Хорошо. Допив чай, я хотел встать. Но он вдруг подался вперёд и схватил меня за запястье. Не грубо — как тогда в музее, но жёстче. Пальцы впились в кость, фиксируя. — Ты боишься меня, пришелец? — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание пахло чаем и чем-то горьковатым. — Уже меньше, — ответил я честно. Он держал паузу. В тишине было слышно, как стучат капли дождя по навесу снаружи. Потом он отпустил — так же резко, как схватил. — Правильно. Не расслабляйся. И усмехнулся — уголком губ, почти незаметно. Я вышел в дождь. Вода текла по лицу, смешиваясь с потом. Запястье горело. Но в груди — там, где пульсировал страх, — билось ещё что-то. Странное, тёплое, почти надежда. *** Домой я возвращался долго. Эдо в дожде был другим — притихшим, отражённым в лужах, размытым. Фонари качались от ветра, вода барабанила по черепице. Я шагал, не прячась от дождя, и думал. Хиджиката назвал меня «пришелец». Не «вор», не «замена», не «Саката». Пришелец. Это было его личное обращение ко мне — тому, кто спрятан под чужой кожей. И в этом обращении звучало не презрение, а что-то другое, чему я пока не мог найти названия. Я вспомнил, как он слушал рассказ о додзё. Как его голос дрогнул, когда он говорил о последней драке. Как он сжал моё запястье — и в этом жесте было не желание причинить боль, а желание удержать. Убедиться, что я настоящий. Он потерял Гинтоки. И теперь цеплялся за меня — за единственное, что осталось. И я не знал, что с этим делать. Завтра додзё. Завтра, может быть, мы найдём ответы. А пока я просто шёл домой — к Кагуре, которая обещала убить меня, если я не верну Гинтоки; к Шинпачи, который не спал ночами; к чужому телу, которое постепенно становилось моим. Корни лотоса больше не просто шевелились. Они росли.