Гниль

Ночь, где-то идет война. Ночь, на нас глядит луна. Я — русский офицер, Ты, немка, — дрянь. Скоро падет Берлин. Молчать! Я твой господин. Не упирайся мне в живот коленкой. Когда приедет пора прощаться, о-о, Я выстрелю в тебя шампанским. Я — снайпер. — Двадцать первого. Это у нас что же? — отрешённо посмотрел на меня Женька, наморщив лоб. — Пятница. Ага. Я вот маски принёс на всякий пожарный, чтобы, в случае чего, нас не узнали. — Кто? Ты ж сказал, что всё нормально будет! — я рассматривал балаклавы, такие обычно натягивали на себя грабители в кино, когда шли брать банк. — Даже не буду спрашивать, откуда ты добыл это великолепие!       Подцепив одну, повертел ею, разглядывая со всех сторон.       Даже тоскливые мысли о Юре ушли хрен знает на какой план.       Женька узнал, во сколько была назначена бандитская встреча, и, само собой, число. Всё это из прослушки. Намечалось нечто серьёзное, но насколько, ни я, ни мой приятель не отдавали себе отчёт.       Я не думаю, что будет настолько страшно, ну, может, поугрожают друг другу и всё. Надо будет к тёте Любе в деревню скататься, у неё там соленья-варенья есть, она давно меня звала в гости.       Тётя Люба теперь жила не одна — сошлись с соседом, вот и хозяйство вместе вели. Выходит, свою судьбу в любом возрасте можно найти.       А где моя судьба?       Лёша уехал в командировку, в который раз повторяя перед отъездом, чтобы я звонил, если что.       Я отсчитывал дни: ровно два дня оставалось до нашей запланированной авантюры.       Ничего особенного не делал в эти дни. Учёба в институте, потом съел какую-то хрень, отчего половину вечера просидел на толчке. Смотрел фильмы про бандюганов. Какое время, такие и фильмы.       Ночью приснился сон. Дурацкий.       Будто сижу в какой-то комнате с неизвестным парнем, хотя его лицо показалось мне смутно знакомым.       Непонятно, где мы находились, но в комнате не было ни дверей, ни окон. — Где мы? — это был риторический вопрос с моей стороны, ответа и не ожидалось. — Нету нас, — будничным голосом заявил парнишка, сидя на голом полу. — Точно знаю. — С чего это?       Мне не было страшно, я вообще ничего не чувствовал. — Был здесь уже. Операцию делали, и сердце остановилось, но откачали. Теперь вот всё. Конец. Операция не помогла. Три дня тут. Судя по подсчётам. Странно, я-то уже… А ты чего?       В его голосе не было ни боли, ни других эмоций. Где же я видел это лицо?       Он уставился на меня своими большущими зелёными глазами, повторяя вопрос. — Не знаю, — растерянно протянул я. — Может, просто? — Вряд ли, — хихикнул пацан. — Сейчас меня позовут. Страшно. — А кто позовёт? — встрепенувшись, я завертел головой, пытаясь увидеть кого-нибудь. — Не могу сказать, кто конкретно, но чувствую — позовут. — Двести тринадцатый ждёт отправки! — внезапно раздавшийся металлический голос заставил нас вздрогнуть. По коже пробежал холодок. — Ну, пора! — выдохнул парень и растаял в воздухе.       Открыв глаза, не сразу понял, в каком мире нахожусь. Приснилось... Блять, мне это просто приснилось!       Снова проваливаясь в сладкую дремотную негу, я вспомнил: зеленоглазый парень был моим соседом. Он с родителями заселился около двух месяцев назад в наши убитые трёхэтажки.       Я ведь хоть и не жил здесь в последнее время, но в свою квартиру наведывался, трубы проверял и всё такое.       Мои соседи в основном пожилые люди, да и нет тут почти никого. Только когда я стоял у подъезда примерно три дня назад, то слышал, как сгрудившиеся у скамейки бабульки обсуждали, что, мол, у семьи, проживающей тут, горе случилось — умер сын.       У единственного сына соседей был порок сердца, поэтому родители продали шикарную квартиру и переехали сюда: на операцию нужны были деньги. Вроде всё прошло удачно, но парень всё равно не выжил. Теперь я вспомнил: видел как-то этого паренька, у него ещё глаза такие необычные были. Зелёные. Наверное, поэтому и запомнился.       Спать расхотелось.       Пятница. В пятницу забил на институт, позвонил преподавателю и сказал, что приболел слегка. Я и так недавно дома с нервным срывом сидел, скорей всего, он поверил, что я такой болезненный.       А где-то в Паттайе Юра трахает ангелочка.

Сука!

      Я ударил себя ладонями по вискам. Хватит! Долго ещё внутри болеть будет?       Сколько, твою мать, должно пройти времени, чтобы стало легче?       Сколько я ещё должен корчиться от этой фантомной боли?       Было бы славно ничего не чувствовать. Было бы хорошо…

***

      У «этих» встреча была назначена около девяти вечера, понятно, что мы с Женькой поехали до завода гораздо раньше.       Попросили таксиста остановиться возле старого кладбища. Там уже никого не хоронили, а дальше пройти немного пешком, и вот он — недостроенный завод.       Место, блин, подходящее. Жуткое чувство пиздеца не хотело покидать мои мысли. Женька, к моему удивлению, тоже был молчалив. Обычно пиздливый дружок сейчас молчал.       Он прихватил две видеокамеры, одеты мы были во всё чёрное. Не знаю почему. — Где спрячемся? — немного запыхавшись от быстрой ходьбы, я метнул взгляд на приятеля. — Я ездил сюда на днях. Это... Там «москвичонки» без колёс стоят, ржавые. Не знаю, кто туда их пригнал. Не суть. Спрячемся за одной из них, как раз у стены «москвич» убитый стоял, нас и видно не будет.       Вход открыт, ни ворот, ни дверей.       Снимем что-нибудь и подождём, чтобы они свалили, а я потом подумаю, что с видухой делать. — Такое чувство, что это дежавю…       Я вспомнил события девяностых, проклятую заброшку, Юру. Сука. — Какое дежавю? — тут же вскинулся Женя, но я только махнул рукой. Сотовые заранее были отключены, до встречи оставалось часа два.       Я волновался, мой придурошный приятель тоже. От волнения хотелось в туалет по-маленькому.       Наконец, закончив осмотр помещения внутри завода, мы забрались за облупленную консервную банку, бывшую когда-то автомобилем. Синхронно, не глядя друг на друга, надели маски.       Мне было очень тяжело от нахлынувших воспоминаний, и я уже в сотый раз пожалел, что согласился помочь в этой безумной идее.       Гости явились раньше. Не знаю, сколько их должно было быть, но, заслышав подъезжающие машины, мы оба напряглись.       Внутрь помещения зашли четверо мужчин, светя под ноги мощными фонарями. Один из них был одет в дорогое серое пальто нараспашку, тёмные брюки, а дальше я перестал обращать внимание на то, какой у него был прикид, да и не слишком светло было для созерцания одежды. — Сейчас Фадеев приедет, — нервно потирая шею, сказал чопорный мужик парням спортивного телосложения, которые зашли следом. — Мы поговорим, я дам сигнал, и тогда стреляйте на поражение!       Фадеев. Знакомая фамилия заставила болезненно дёрнуться. Я крепче сжал камеру, увидев боковым зрением замершего рядом Женю.       Блять! Во что мы вляпались, Жень? Хотелось убежать отсюда сломя голову, но теперь уже никак! Я дебил. Прибить хотелось и себя, и моего шального дружка.       Рука Женьки задрожала, он чуть не выронил свою камеру.       Минут через пять я услышал ещё шум автомобилей. Стрелка, как она есть, во всей, блять, красе! Хорошо ещё, что поссать успел. Я не считал, сколько ещё зашло человек, но благодаря свету фонарей различил лицо Юры.       Не то чтобы удивился, нет… Я просто охуел. Едва не пискнув матерное слово вслух, зажал себе рот свободной ладонью.       Женька изучающе на меня посмотрел, безмолвно спрашивая, что со мной, но было уже откровенно похуй на его удивление.       Юра! Его же убьют! Будто в девяностых очутился: короткие стрижки мужчин, оценивающие, хищные взгляды друг на друга… — Ничего не хочешь сказать, Ворон? — холодным тоном спросил Фадеев, сунув руки в карманы куртки. — За срыв сроков поставок, например, ответить? Нет? — Вышло так! — виновато развёл руками чопорный тип. — Что я мог поделать, Фадей?! — Тебе не кажется, Ворон, что это похоже на лепет в детском саду? — вмешался другой, тот, который стоял рядом с Фадеевым. — Все эти нелепые оправдания! Мы же не в бирюльки играем, у нас серьёзные заказчики, а ты нас так подводишь! Ай-яй-яй! — игриво погрозил пальцем говоривший. — Нехорошо, Ворон, нехорошо!       Ребята Фадеева тихо стояли в сторонке, будто их и вовсе не было. Не знаю, снимал ли всё это Женя, но я опустил камеру. Снимать Юру точно не буду. Какой бы он ни был сволочью, но я не предатель!       Только вот надо выбрать момент, чтобы крикнуть, предупредить: мне не нужна была его смерть!       Чувствовалось напряжение между дельцами, и было понятно, чем всё это закончится. Из-за волнения и страха я не слышал, о чём говорит Фадеев или этот, в дорогом пальто. Лишь обрывок Юриной фразы донёсся до моих ушей: — Без обид, Ворон!       А дальше прозвучали выстрелы, и, по-моему, Женька закричал, роняя камеру на земляной пол. Я не успел! Не успел предупредить Юрку!       Топот ног, крики — всё смешалось, а ещё чую горечь пороха.       Забываю про Женьку, про пули, хоть, блять, и страшно до чёртиков, — там ведь Юра!       Выскакиваю из своего укрытия и вижу, что на полу лежат тела, но, судя по одежде, не мой Фадеев!       Вроде, стрельба продолжается на улице, у самого входа, не знаю…       Не понимаю ничего, туплю, я полностью дезориентирован. Выбегаю наружу.       Меня кто-то грубо хватает, прижимая к себе. — Сука! Сдохни! — слышу равнодушный голос Фадеева. Происходит всё очень быстро, но я ясно вижу нож в руке Юры, чувствую, как широкое лезвие пропарывает материал тонкой куртки у меня на животе. Больно не сразу. Сначала чувство вроде того, что меня облили кипятком. Жжёт. Юра вынимает нож, отталкивая меня как ненужный хлам. Он снова забегает внутрь.       Падаю на колени, прижимая рану ладонью. Вот теперь больно. Ужасную, агонизирующую боль хочется чем-то заткнуть, я стискиваю зубы, и крикнуть бы, но не могу.       Всё, на что я способен сейчас, — это стянуть маску с лица ослабевшей рукой.       Так легче дышать. Валюсь на землю рядом с входом в грёбаный завод и прижимаю колени к животу, насколько позволяют силы. Больно.       Мне кажется, что я слышу ужасающий крик Женьки, но он разом обрывается.       Слёзы из глаз смешиваются с чем-то медно-солёным изо рта. Таращу глаза в апрельскую темноту — умирать очень страшно.

***

— Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, — сквозь зубы роняет Курцев, буравя глазами тело Воронова. Тот лежит на спине, неестественно подогнув под себя руку. Грудь в кровавых кляксах, рядом распластались тела его людей. Кстати, от их свиты тоже никого в живых не осталось. Удачно. — Там, на улице, пацан какой-то корчится, это ты его ножом подрезал? — ровным голосом интересуется Курцев. — И тут.       Он легонько пинает носком ботинка какое-то тело, но это не те, что приехали с Вороновым, и точно не его человек. — Кто это? — недоумевающе спрашивает Курцев. Пацан совсем молодой, как тот, что лежит у входа. Красивая дырка легла промеж глаз: кто этот снайпер? — Какой пацан? — Фадеев непонятливо зыркает на бизнесмена. — Тут не было никаких пацанов! Откуда здесь?..       Он хлопает глазами, уставясь в знакомое лицо трупа, лежащего перед ним. Что за хуйня? Этот, что с дыркой во лбу, вроде приятель. Егора?! — Я ебу что ли, какой пацан? — грубо откликается мужчина. — Что за хуета вообще тут происходит? Иди добей того цуцика, убивать разучился, родной?       Сердце почему-то тяжело сдавливает, ничего не понимая, Юра бежит на улицу, туда, где зарезал того, кто выскочил на него в маске.       Фадеев добегает до тихо хнычущего тела, почти падая рядом, маска валяется тут же.       На земле лежит Егор. Чудно, апрель месяц, а тут у входа ещё снег не растаял. Егор скорчился прямо на нём, и этот снег по-киношному красноватый. Драматично.       Нежный юноша доживает последние минуты, и самое дурацкое, что приходит в голову Юры, это вопрос: как он тут оказался?       Жизнь — дурной кошмар для Фадеева, только он подумает об этом позже. Всё обрывается в один момент, какой же страшный сон. Это ведь только сон?! — Больно, — еле шепчет самый красивый мальчик во всей вселенной. — Денис! — орёт Юра, подхватывая на руки тело юноши. — Денис!!! — Чё орёшь… — начинает было выговаривать выскочивший из помещения Курцев, но тут же осекается, округляя глаза.       Юра выглядит обезумевшим кровавым маньяком с каким-то мальчишкой на руках. — Заводи машину!!! Денис! До ближайшей больницы! — Фадеев. — Блять, я тебе весь бизнес по запрещёнке отдам, вези только! Вези, блять…       Курцев одобрительно крякает и, в предвкушении обещанного ему крупного куша, бежит к внедорожнику.       Похоже, Курцев решил позаботиться о свободе Фадеева. Несясь по щербатой дороге, не жалея тачку, он вызванивает адвоката. Конечно, ему выгодно, чтобы Фадеев был на воле, а не за решёткой.       Юре наплевать, самое ценное он теряет прямо сейчас.       Егор болезненно хрипит и вряд ли узнаёт Юру. Некогда смуглое лицо теперь белое как мел, кровь на фоне бледной кожи выглядит слишком яркой.       У Юры реально руки в крови, без метафор. Он прижимает ладонью живот Егора, выкрикивая, чтобы Курцев ехал быстрей. — Сейчас. Сейчас мы приедем, слышишь, Егорушка?.. Скоро, потерпи. Ты потерпи… — Мама?..       Егор не слышит его, не узнаёт. Костлявая щерится беззубым ртом, а может, она выглядит как его мать?       Мужчина ещё что-то говорит непослушными губами, и непонятно, почему с его щёк на лицо Егора падают какие-то капли.